Я не выйду за тебя, Вахабов! - Лита Летинская

— Божечки, тебе же нельзя ломать руки! Я так испугалась! Это твоя работа, твой хлеб, рабочий инструмент, — взволнованно тараторю и неожиданно икаю, ошеломленно смотрю на Алана, не могу его взгляд отпустить. Это должно быть волнение.

Быстро отворачивается, как будто глупость сморозила. Так и есть. Какая же я жалкая в своих наивных воспоминаниях. Замолкаю, прикрыв рукой непослушные губы.

Спрашивает про ценные вещи в сумочке. Показываю целый телефон, лежавший все время в глубоком кармане.

Адрес у меня требует. Нехотя называю. Не такая секретная информация, может узнать при желании без моего ведома.

Опустошенно молчу.

Я все еще дышу, одним с ним воздухом. Маленькими глоточками принимаю концентрат яда его парфюма, его запаха. Зажмуриваюсь, предварительно к окну отвернувшись.

— Спасибо, что довез, — выскальзываю из машины, не дожидаясь ответа.

И спасибо, что защитил. Но этого он уже не услышит из моих уст. Защемила, маленькую благодарность за благое дело, быстрее ночную прохладу вдыхая, не чувствуя ни сырости, ни мороси, мое нутро забито его запахом. Эссенцией яда моей любви.

Глава 27

Вечером, отмокая в горячей ванне и согревая леденеющие конечности, еще не раз вспоминаю его взгляд. Его слова в голове звучат не переставая: Лена, о чем ты думала?!

О чем я могла думать? Переживала за него себя забывая!

Придя домой, прокравшись на кухню, не зажигая свет и еще с минуту стоять глядя, как его машина со включенными фарами освещает темный переулок и быть пойманной мамой, потому что не переобутая, в уличной обуви. Сбежать к себе в комнату ничего не отвечая ей, потому что его машина уже уехала и ловить у окна больше нечего.

Боже, как мне работать с этим человеком, если меня до сих пор кроет от его присутствия рядом?

Запихнуть истерзанную сумку под кровать. В надежде, что мама не найдет и не начнутся ненужные расспросы. Не пустит меня на работу или того хуже будет провожать и встречать из больницы. Усмехаюсь своим мыслям. Все в прошлом, а я все равно вспоминаю как сидела несколько месяцев под домашним арестом.

Горячая ванна не помогает, я все равно мерзну. Студит внутри, промораживая. Принимаю противовоспалительное, иммуноповышающее, и ложусь спать. Ночью просыпаюсь от дикого озноба, под одеялом мерзну, как будто на улице уже несколько часов стыну без одежды. Едва высунув нос из под одеяла зову маму, прошу еще противовоспалительных, прячусь обратно, пытаясь согреться своим горячим дыханием, зубами чечетку отбиваю, не помогает.

Пара парацетомоглок заставляют успокоиться гудящий организм и заснуть мирным сном.

На утро просыпаюсь бодро. Ночные метания были как не вчера. Что это было? Протест организма против произвола или еще что?

Мама отговаривает ходить на работу. Но температуры нет и я уверяю ее, что если мне станет плохо обязательно возьму больничный и вернусь домой долечиваться.

Ординаторская встречает привычной пустотой. Только Антон как обычно на своем месте у окна.

— О, привет. График операций видела на следующий месяц? — Антон снова курит в открытое окно. Здесь ему курилка что ли? Морщусь от запаха дыма, тошнотворный.

— Нет еще, только пришла.

Разматываю шарф, скидываю верхнюю одежду, вешая в шкаф и одеваю халат. Прохожу за свой стол

— Ты теперь стоишь на всех моих операциях и у Прохорова раз в неделю, — голос ехидненько, неприятный. Такое чувство, что рад моему переводу.

— Антон, не кури здесь, после тебя опять ординаторскую проветривать, а на дворе не месяц май!

— Да все уже, — длино затягивается и сбрасывает бычок, закрывая окно, — ухожу, не скрипи.

Корежит от его обращения. Но Антон быстро сматывается, оставляя меня одну.

График не радует. Антон не соврал, все мои операции с Вахабовым отданы другому анестезиологу, новичку по сути. Я тоже когда-то была новичком, успокаиваю себя. Но такая дискриминация меня новым Завом хирургии до печенок возмущает.

Хочется пойти и высказать все что кипит внутри этому самоуверенному мужчине, но останавливаю себя. Я все же рассудительный человек. Вчера мы уже невнятно все обсудили, он хочет меня в отпуск, а я просто хочу назад свою работу и размеренную жизнь без этих диких скачков напряжения и переживаний.

Пью горячий чай, глядя в окно на седое небо. По графику первая операция у меня завтра, сегодня я получается вообще зря пришла. А зачем я себя мучаю, трясусь над этой работой? Что в городе не найду место себе? Спокойно. Может не такое удобное и не так хорошо оплачиваемое, зато вся нервотрепка закончится.

Беру лист бумаги и аккуратно вывожу буквы. Любуюсь тем, что получилось.

Решительно направляюсь к главному.

— Это что еще такое? — трясет бумагой.

— Заявление, Семен Александрович, на увольнение, — спокойно объясняю. Сегодня я к этому готова. За ночь я перегорела и приняла непростое решение.

— Лен-на Ильясовна! — укоризненно глядя. — Ты это горячку не пори! Сядь немедленно и рассказывай, что у тебя стряслось? — добродушно, но строго приказывает.

На краешек посетительского присаживаюсь, а смысл спорить? Все равно без его подписи я дальше не пойду.

— Я новый график видела, меня сняли практически со всех операций… все мои рабочие часы. Чем мне теперь заниматься?

Хоть и думала что перегорела, но глаза жгет сухость, ни слезинки не выдавливается от этого болят еще больше.

— Ну, ну, с операций я тебя снял, замену нашли. Отдых тебе нужен. Я на график отпусков посмотрел.

— И вы туда же?

— А кто еще? — заинтересованно глядя на меня.

— Вахабов, — нехотя признаюсь.

— Ясненько. Леночка, дорогая ты наша, бесценная. С операций снял, работа напряженная, постоянной концентрации требует, так и выгореть недолго, а ты уже без малого год работаешь в авральном режиме. Правильно?

Киваю.

— Правильно. Давай так, с работы не увольняешься, — бумага с моей писаниной аккуратно в стол прячется, — а идешь в приемное, по скорой, только сегодня. И на тебе остается нагрузка по операциям с другими хирургами.

Вот не восточный мужчина Семен Александрович, а слова подбирать умеет.

— Вы меня в скорой спрятать решили?

— Что за ерунда? Нет, конечно, просто беда какая то с докторами, там Евгения Захаровна зашивается сегодня одна, в районе авария крупная случилась, всех везут к нам и по больницам распределяют. Помощь нужна, отправляю туда все свободные руки.

— Семен