Дар первой слабости - Лера Виннер

Я же сделала глубокий, но почти незаметный вдох, чтобы голос прозвучал ровно.

— Я думала, ты намного моложе. Минимум лет на пять.

Сильвия прикусила губу, раздумывая над моими словами, а после тряхнула головой.

— Непросто вам придётся в наших краях. По крайней мере, в первое время. Здесь девушки в моём… В нашем с вами возрасте ещё веселы и беззаботны. Да и взрослые женщины редко терпят дурное отношение от своих мужей. Знаете, уже есть те, кому вы кажетесь Ледяной королевой из сказки. Но, мне кажется, это пройдёт, — она снова взглянула на небо и вдруг улыбнулась солнцу. — Посмотрите, как хорошо, княжна. Всё цветёт. А как пахнет! Граф очарован вами. Вам, наверное, сложно радоваться всему этому. Не представляю, как чувствовала бы себя я, если бы была из благородных и мне пришлось выдержать всё, что досталось вам. Но мне и ни к чему об этом думать. Я просто радуюсь новому дню.

Она улыбнулась мне в очередной раз, немного робко, но ласково, и я ответила на эту улыбку, давая понять, что правильно поняла всё, что она хотела мне сказать.

И вместе с тем её простодушная болтовня всколыхнула во мне настоящую бурю чувств, в которых я даже само́й себе не хотела признаваться.

Начав смотреть чуть пристальнее, я обнаружила, что девушки моего возраста и правда совсем не походили на женщин в Валессе. Они не просто были веселее и беззаботнее, они чувствовали себя молодыми и полными надежд.

Украдкой наблюдая за Сильвией, увлечённой нашими общими хлопотами, я невольно пыталась примерить её привычки и манеру держаться на себя. Смогла бы я смеяться столь же весело и безоглядно? А разговаривать с людьми, не ожидая от них подвоха?

Не забывая о разнице между её положением и своим, я всё равно не могла отделаться от вопросов, на которые не существовало ответов.

Ледяная королева…

Я помнила эту сказку из детства. Холодная, неприступная, не знающая человеческих чувств женщина.

Могла ли я стать такой, сама того не заметив?

Для старшей княжны Валесса это было бы бесспорно полезным качеством.

Однако не участвовать в судьбе своего княжества, ни тем более править им я больше не могла. Целый год мне предстояло провести среди людей, подобных Сильвии, и если у них нет большого желания общаться со мной…

Это можно было счесть удачей, но отчего-то при мысли об этом мне становилось непростительно грустно.

Всякий раз, пересекая двор, я тщательно следила за тем, чтобы спина моя оставалась прямой, а подбородок поднятым, как полагается княжне — понимая, что косые и опасливые взгляды неизбежно окажутся направлены на меня, я хотела встретить их хотя бы с достоинством, а ещё лучше не заметить вовсе.

Вот только люди смотрели на меня совсем не так, как я ожидала. Сначала они косились почти опасливо, некоторые даже откладывали свои дела, чтобы рассмотреть меня вблизи. Иные позволяли себе перешёптываться за спиной и выглядывать из окон ради возможности поглазеть. Однако на третий день, когда моё присутствие стало для них привычным, взгляды, которые мне доводилось встречать, стали почти что ласковыми.

Две толстые и весёлые сестры-прачки, не стесняясь махали мне руками, а конюхи выкрикивали: «Доброго утра, княжна!» издалека.

— Сильвия, с чего такие перемены? — я решилась спросить её будто невзначай, когда мы отдыхали, сид по-простому прямо на траве под деревом.

Девушка улыбнулась мне немного загадочно, но весело.

— А вы как будто не догадываетесь?

Определённые предположения у меня, конечно, были, но верить в их истинность отчаянно не хотелось.

После ночи, последовавшей за отъездом принца Эрвина, Вэйн стал приходить ко мне не стесняясь.

Я больше не помышляла о том, чтобы запереться от него, а он вдруг сделался так восхитительно нежен, что от этого захватывало дух.

Теперь от него пахло сделанной мной притиркой, пахло мной. По-прежнему не спрашивая у меня ни на что разрешения, он делал со мной всё, что считал возможным и нужным, а я теряла и стыд, и разум, отвечая ему с почти что унизительным рвением.

Стоило лишь запретить себе корить себя же за происходящее, и всё вдруг стало так упоительно просто — и принять его днём, потому что ему хотелось меня видеть, и целовать его до звона в ушах, и приветливо кивнуть Эльвире, проходившей по коридору именно в тот злосчастный момент, когда Вэйн выходи́л из моих покоев.

Она тогда только улыбнулась мне в ответ, неожиданно приветливо и радостно, а потом пожелала нам обоим доброго утра.

В одну из ночей ему вздумалось лечь на меня, прижимая к постели всей тяжестью своего тела, и за секундой инстинктивного ужаса последовала такая волна жара, что я оказалась готова буквально на что угодно.

Он всего лишь выдохнул мне на ухо моё же имя, и я сама подняла руки, сдавая последний бастион, позволяя ему медленно, смакуя каждое движение, снять с меня рубашку.

Вот остаться перед ним полностью обнажённой оказалось стыдно. Поняв, что именно сделала, я попыталась неловко прикрыться руками, но Вэйн мягко отвёл их от моей груди, а после долго гладил раскрытыми ладонями. Медленно, не торопясь, как будто приручая — от щиколотки до груди, по животу и ниже.

Пропустив момент и причину перемен, я ждала его прикосновений с трепетным предвкушением и не заметила даже того, как почти привыкла — к его взглядам, к его губам, к тому, как он ласкал меня пальцами.

Казалось бы, одно простое действие, всего несколько движений, но Вэйн умудрялся всякий раз делать это по-разному, привносить в происходящее нечто неожиданное и новое. Теряясь в удовольствии, которое накрывало с головой, я сама с готовностью разводила перед ним ноги, а после кусала губы от нетерпения. Потому что, добыв и эту победу, он перестал спешить. Невозможно медленно лаская губами и языком внутреннюю сторону моего бедра, он мог затянуть разговор о подготовке к празднику, и продолжать его до тех пор, пока я не сделаю хоть что-то — не потянусь сама, чтобы требовательно сжать его волосы, или не позову по имени.

Просить напрямую он меня ни разу не вынудил, но мне начинало казаться, что и это не стало бы последней каплей — уж слишком охотно я извивалась и почти кричала под ним.

Второй генерал Артгейта выглядел безоговорочно довольным тем, что раз за разом открывал мне целый новый удивительный мир, и всякий раз, стоило мне остаться в одиночестве, в голову