Фиктивная жена. Настоящая опасность - Агнешка Пламенная

Кровь. Её было слишком много. Она пропитывала его рубашку, текла по моим пальцам, горячая и липкая, и я пыталась зажать рану, но всё было тщетно.

— Зачем?! — мой голос сорвался на крик. — Зачем ты это сделал?!

Артём поднял на меня глаза — те самые голубые глаза, которые я когда-то ненавидела за холод, а потом полюбила за то тепло, что пряталось в их глубине. Сейчас в них была только усталость. И нежность. Бесконечная нежность.

— Он мог... попасть в тебя, — прошептал он, и каждое слово давалось ему с трудом. — Я не мог... рисковать.

— Олег! Скорую! Срочно!

Олег уже выкрикивал команды в рацию, вызывая медиков. Бойцы рассредоточились по кабинету, контролируя помещение. Виктор лежал без движения — раненый, но, кажется, живой, — и его связывали. До него мне не было дела. В этот момент существовал только Артём. Только его бледное лицо, его слабеющее дыхание, его кровь на моих руках.

— Ты... — прошептал он, и я склонилась ближе, чтобы разобрать слова. — Ты — лучшее, что было в моей жизни.

— Не смей говорить так! — Слёзы душили меня, застилали глаза, и я моргала, пытаясь видеть его лицо. — Ты выживешь. Ты обещал мне. Ты обещал, что всё закончится!

— Закончилось. — Его губы дрогнули в слабой улыбке. — Всё закончилось... Котёнок.

Я вздрогнула. Он никогда меня так не называл. Только в мыслях, наверное. Только про себя. И сейчас, на грани, это слово вырвалось — нежное, интимное, его личное имя для меня.

— Я люблю тебя, — прошептала я и поцеловала его.

Его губы были солёными от крови и пота, холодными на краях, но в центре ещё теплилось живое тепло. Я целовала его, будто моим дыханием можно было удержать его здесь, не дать уйти. Мои слёзы падали на его лицо и смешивались с кровью.

— Ты обещал мне ночь, — шептала я. — Помнишь? В подвале. Ты сказал: «Когда мы выберемся, я не отпущу тебя всю ночь». Я жду, слышишь? Я жду! Ты не можешь нарушить обещание!

— Я помню, — выдохнул он. Его пальцы, холодные и слабые, сжали мою ладонь. — Береги... нашего сына.

— Нашего, — повторила я. — Только вместе. Ты и я. Слышишь? Вместе!

Он попытался ещё что-то сказать, но не смог. Его глаза закрылись.

Я закричала. Не слова — один сплошной, рвущийся изнутри вопль, в котором смешались боль, страх, любовь и отчаяние. Я кричала, пока не охрипла, пока моё горло не превратилось в сплошную рану. Я прижимала его к себе и не отпускала, даже когда подоспели медики, даже когда чьи-то руки пытались меня оттащить.

— Анна Сергеевна, позвольте врачам работать! — голос Олега пробился сквозь пелену. — Его нужно срочно везти в больницу!

Я заставила себя разжать пальцы. Артёма уложили на носилки, подключили капельницу. Врачи работали быстро, слаженно, но их лица были мрачными. Я шла за носилками, не отставая ни на шаг, пока меня не остановил Олег.

— Анна Сергеевна, дальше нельзя. Вас отвезут в больницу следом.

— Нет, я должна быть с ним...

— Вы будете. — Его ладонь легла на моё плечо, твёрдая и надёжная. — Но сейчас ему нужны врачи. А вам — воздух. И вода. Хотя бы глоток.

Я кивнула, сама не понимая, что делаю. Олег вывел меня в коридор. Поместье всё ещё гудело — полицейские, спецназ, медики. Виктора увозили на носилках, пристёгнутого наручниками. Игоря волокли двое бойцов.

В коридоре я увидела Машу. Она сидела в своём инвалидном кресле, закутанная в плед, бледная, но целая. Рядом с ней стояла Вероника — она сдержала слово и вывела Машу через чёрный ход. Увидев меня, Маша слабо улыбнулась.

— Он выживет, — сказала она. — Я знаю.

Олег, проходивший мимо, на мгновение остановился. Он был бледен от потери крови, голова перевязана, но держался прямо. Их взгляды встретились — всего на секунду.

— Ты как? — спросил он тем самым ровным, почти безличным тоном, которым всегда говорил. Но я видела, как его пальцы, сжимавшие ремень автомата, чуть дрогнули.

— Теперь — хорошо, — тихо ответила Маша.

Олег кивнул — коротко, скупо, — и, кажется, впервые за всё время позволил себе едва заметную улыбку. Уголками губ, не больше. Затем развернулся и зашагал к выходу.

Я стояла у окна в коридоре второго этажа, прижимая к груди коробку с документами, которую кто-то сунул мне в руки. Снег за окном усилился — крупные, тяжёлые хлопья падали на землю, укрывая её белым саваном. Красные и синие огни мигалок отражались в стёклах, окрашивая снег в цвета крови и тревоги.

Носилки с Артёмом исчезли в чреве скорой помощи. Дверцы захлопнулись. Машина взревела двигателем и тронулась, пробуксовывая на свежем снегу.

— Анна Сергеевна, — Олег снова возник рядом, и в его голосе звучала непривычная мягкость. — Маша в безопасности, её уже везут в больницу. Виктор ранен, но будет жить. Его будут судить. Игорь арестован. Всё кончено.

— Кончено? — прошептала я, не отрывая глаз от удаляющихся огней скорой. — Нет, Олег. Пока Артём не выживет — ничего не кончено.

Я смотрела на мигающие огни, исчезающие в снежной пелене, и в голове билась единственная мысль — та самая, которую я повторяла, как молитву:

«Ты обещал. Ты обещал мне ночь. Я жду».

Скорая скрылась за поворотом. Снег падал и падал, заметая следы крови на мраморных ступенях, заметая прошлое, заметая всё, что случилось с нами. Я стояла у окна разрушенного поместья и думала о том, что война окончена. Но победа ещё не наступила.

Потому что единственное, ради чего я сражалась, сейчас уезжало в машине с мигалками, и я не знала, увижу ли его снова.

Моя ладонь легла на живот. Ребёнок под сердцем снова шевельнулся — как будто говорил: «Мама, папа вернётся. Обязательно».

Я закрыла глаза и заставила себя сделать первый шаг к выходу. Впереди была больница. Впереди было ожидание. Самое долгое в моей жизни.

Глава 12. Выбор

Замковый камень

Последний, клинообразный камень в вершине свода.

Он завершает арку и делает её прочной.

Без него всё рассыплется.

Больничный коридор был бесконечен. Он тянулся от палаты к палате, от двери к двери, и в его стерильной белизне время теряло очертания. Минуты сливались в часы, часы — в сутки. Я сидела на жёстком пластиковом стуле у окна, выходящего во внутренний двор, и смотрела, как за стеклом падает снег. Снег шёл уже пятый день — медленный, тяжёлый, он укрывал город белым безмолвием, и мне казалось, что я слышу, как он падает. Тишина