После измены дракона. Новая хозяйка Железного Армавира - Ангелина Сантос

— Вы пожалеете.

Я почти устало улыбнулась.

— Вы все слишком часто обещаете мне сожаления. Придумайте что-нибудь новое.

Остромир глухо рассмеялся.

В толпе снова прошел шум. На этот раз другой.

Не поддержка.

Еще нет.

Но люди перестали видеть во мне только брошенную жену дракона. Я почувствовала это почти физически. Недоверие осталось, но рядом с ним появилось ожидание.

Проверка.

Они хотели увидеть, сломаюсь ли я.

Тавриан вышел вперед.

— По старому закону до суда печи держательница печати находится под защитой королевской стражи. Никто не имеет права требовать печать, входить в ее комнаты без разрешения или ограничивать ее передвижение внутри крепости без моего приказа.

Дорн резко сказал:

— Вы превышаете власть.

— Нет. Я наконец начал пользоваться той, что у меня есть.

Он повернулся к стражникам во дворе.

— Королевская стража Армавира, к присяге.

Тишина стала такой полной, что я услышала море за стенами.

Стражники переглядывались.

Для них это был выбор. Не красивый жест. Не сцена из легенды.

Если они сейчас сделают шаг, Дорн запомнит каждого.

Если не сделают, Тавриан запомнит тоже.

Первым опустился на одно колено старший у ворот. Мужчина с седой бородой и широкими руками.

— До суда печи, — сказал он.

Потом второй.

Третий.

Потом весь отряд у левой стены.

Не все.

Люди Дорна остались стоять.

Но королевская стража Армавира опустилась на колено перед старым законом, печатью в моей руке и своим командиром.

Не передо мной полностью.

Пока нет.

Но это уже было больше, чем у меня было утром.

Тавриан повернулся ко мне.

— Леди Ровеннар, вы требуете суда печи?

Я посмотрела на шкатулку.

Внутри печать стала горячей.

Почти обжигала ладонь через металл.

Я подумала о Севериане. О его письме. О том, как он снова пытался вернуть меня в рамки болезни и контроля.

О Илмаре с моей меткой на руке.

О женщинах в архивах, чьи имена превратились в расходы.

О матери, которая, возможно, была связана с этим местом сильнее, чем я знала.

О мертвой птице на подоконнике.

О Леме, которому угрожали шахтой.

О Бергате без зерна.

И о том, что если я сейчас отступлю, все они окажутся правы.

Северьян.

Дорн.

Эрдан Тессар.

Все, кто решил, что женщину достаточно напугать, чтобы она сама вернулась в клетку.

— Да, — сказала я. — Требую.

Остромир закрыл глаза.

Миреада побледнела, но не отвела взгляда.

Дорн улыбнулся.

Впервые за утро его улыбка стала почти искренней.

— Что ж, леди Ровеннар. Тогда пусть Главная печь решит, кто вы. Хозяйка Армавира или очередная ошибка Совета.

Тавриан смотрел на меня очень серьезно.

— Суд печи нельзя отменить после требования.

— Я поняла.

— Если она не признает вас, вы потеряете печать.

— И?

Он выдержал паузу.

— Возможно, не только печать.

Я почувствовала, как метка под перчаткой снова стала теплой.

Не алой.

Серой.

Армавир слушал.

— Тогда, — сказала я, — пора узнать, что именно мне отдали как отступное.

Во дворе никто не произнес ни слова.

Даже Дорн молчал.

А где-то глубоко под крепостью, там, где за камнем и железом ждала Главная печь, снова прозвучал глухой удар.

Один.

Как ответ.

Глава 6. Главная печь

Глава 6. Главная печь

Главную печь открывали не сразу.

Этим Армавир отличался от дворца Астарин. В столице любое решение Совета можно было объявить законом за несколько минут, если за столом сидели нужные люди. Здесь даже дверь под крепостью требовала больше уважения, чем живая женщина в зале драконов.

После моего требования двор не разошелся.

Люди стояли под низким серым небом, переговаривались, смотрели на меня, на Тавриана, на Дорна, на Остромира. Кто-то явно ждал, что я передумаю. Кто-то, наоборот, хотел увидеть, как печь меня отвергнет. В этих взглядах не было единства, и это было честно. Армавир не был народом из красивой легенды, который сразу узнает свою правительницу.

Он был уставшим королевством.

Голодным, обманутым, злым.

И я пришла к нему не с победой, а с чужой печатью в руках.

Рагнар Дорн первым нарушил тишину.

— Процедура суда печи требует подготовки.

— Сколько? — спросила я.

Он посмотрел на меня с вежливой усталостью.

— Не меньше трех дней.

Остромир глухо усмехнулся.

— Ложь.

Дорн резко повернулся к нему.

— Следите за словами, мастер Грант.

— Слежу. Поэтому и говорю: ложь. Старый закон требует трех дней, если печать передана без угрозы. Если держателя пытаются лишить печати силой или указом Совета, проверка проводится в день требования.

По двору прошел новый шум.

Я посмотрела на Тавриана.

Он не возразил.

Значит, Остромир говорил правду.

Дорн сжал пальцы на папке.

— Древняя формулировка не учитывает современное управление.

— Зато учитывает людей вроде вас, — сказал Остромир.

Несколько человек в толпе слишком быстро опустили глаза, чтобы скрыть реакцию.

Дорн услышал.

— Вы забываетесь, кузнец.

— Я слишком старый, чтобы забываться. Я просто помню то, что вам неудобно.

Тавриан сделал шаг вперед, пока спор не перешел в открытый вызов.

— Достаточно. Процедура будет проведена сегодня.

Дорн повернулся к нему медленно.

— Вы берете на себя ответственность?

— Да.

— За возможную смерть леди Ровеннар тоже?

Слово “смерть” он произнес громко.

Для двора.

Для меня.

Для тех, кто уже начал думать, что старый закон может стать не мифом, а оружием.

Я почувствовала, как на меня снова смотрят все.

Страх пришел не сразу. Сначала пришло раздражение. Как будто Дорн взял мое возможное тело, мою кровь, мою жизнь и поставил их на стол перед людьми как доказательство собственной правоты.

Я уже видела такое.

В Совете.

Там мое тело тоже обсуждали спокойно. Бесплодное. Слабое. Неполноценное. Удобное для расторжения брака.

Здесь он пытался сделать то же самое.

— Ответственность за мое решение беру я, — сказала я.

Дорн посмотрел на меня почти мягко.

— Вы не понимаете, на что идете.

Я устала от этой фразы настолько, что даже не разозлилась.

— Возможно. Но я хорошо понимаю, от чего отказываюсь.

— От защиты Совета?

— От вашего права решать, когда мне бояться.

Двор снова притих.

Тавриан перевел взгляд на стражу.

— Закрыть внутренние ворота. Никого не выпускать до завершения процедуры. Людей Дорна к нижнему двору не допускать без моего приказа.

— Это произвол, — сказал Дорн.

— Это охрана суда печи.

— Вы