После измены дракона. Новая хозяйка Железного Армавира - Ангелина Сантос

— Оно уже нарушено.

Эти слова прозвучали спокойно, но двор услышал в них больше, чем было сказано.

Я тоже.

Тавриан не был моим человеком. Не был союзником по любви, дружбе или доверию. Пока нас связывала только необходимость. Но в эту минуту он ясно выбрал не Дорна.

И Армавир это увидел.

Миреада подошла ко мне с левой стороны.

— Вам нужно оставить лишние вещи.

— Какие?

— Сумку. Бумаги. Металл, если есть. В зал Главной печи входят только с печатью.

Я сразу прижала сумку ближе.

В ней были записи Норины, копия о матери, список женщин, пепельная настойка. Моя новая правда, еще тонкая и уязвимая.

— Нет.

Миреада не стала спорить грубо.

— Внизу жар и старые щели. Если станет плохо, вы не удержите сумку. Если упадете, бумаги могут пропасть, сгореть или попасть не в те руки.

Логично.

Именно поэтому неприятно.

— Кто возьмет?

— Я.

Я посмотрела ей в глаза.

— Если с ними что-то случится...

— Я не Дорн, госпожа Ровеннар.

Это было первое прямое противопоставление.

И первое “госпожа”, сказанное не по привычке и не для формы.

Я передала ей сумку.

— Внутри копии из старой счетной.

— Я знаю.

— И записка лекаря.

— Тем более буду держать при себе.

Она взяла сумку так, будто это был не багаж, а доказательства в суде.

Тавриан подошел ближе.

— Последний раз спрашиваю. Вы уверены?

— Нет.

Он замер.

Я усмехнулась без радости.

— Уверены бывают те, кто не понимает цены. Я не уверена, Тавриан. Я просто не вижу дороги, на которой отказ стоит дешевле.

Его взгляд стал тяжелее.

— Главная печь не любит вызов ради гордости.

— Я иду не из гордости.

— Тогда из чего?

Я посмотрела на двор.

На людей у стен.

На Лема, который стоял рядом с Миреадой и пытался казаться взрослее, чем был.

На Остромира с темными от угля руками.

На стражников, которые опустились на колено перед старым законом, хотя знали, что Дорн запомнит их лица.

— Из необходимости, — сказала я. — Если я отступлю сейчас, завтра у Дорна будут не только склады. У него будет доказательство, что меня можно сломать угрозой.

Тавриан кивнул.

Не одобрил.

Принял.

— Тогда слушайте внимательно. Внизу не трогайте ничего, кроме черного камня. Не спорьте с Остромиром, когда он будет давать указания. Не отвечайте Дорну, если он начнет провоцировать. И если я скажу отойти, отходите сразу.

— Вы всегда отдаете столько приказов?

— Только людям, которые могут умереть у меня на глазах.

Это прозвучало резко.

И честно.

Я хотела ответить, но не стала. Потому что в его голосе был не страх за меня как за женщину. А ответственность человека, который уже видел, как умирают из-за старых законов и чужой власти.

Дорн подошел с двумя писцами.

— Процедура должна быть записана.

— Будет, — сказал Тавриан.

— Моими писцами.

— Одним вашим. Одним крепостным. И Миреада составит третью запись.

Дорн прищурился.

— Не доверяете?

— Нет.

Это было так просто сказано, что даже я почти улыбнулась.

Остромир принес из кузницы длинный железный ключ. Он был темный, грубо выкованный, без украшений. Ключ казался слишком простым для двери, за которой ждала Главная печь.

Но Армавир вообще не любил лишних украшений.

— Идем, — сказал Остромир.

Мы вошли в крепость через нижний переход.

Толпа осталась во дворе. С нами пошли только те, кто имел право быть свидетелями: Тавриан, Миреада, Дорн, два писца, Остромир, трое кузнецов, четверо стражников и двое старых представителей кланов, которых привели почти сразу. Один был седым рыбаком с лицом, обветренным так, что возраст было трудно понять. Вторая — высокая женщина в темном платке, с железным знаком кузнечного клана на груди.

Их не представили торжественно.

Только имена.

Борхан Рисс.

Стайна Мер.

Я запомнила.

Лестница к Главной печи начиналась за железной дверью в восточной части подземного коридора. Дверь была ниже, чем я ожидала, но шире. На ней не было гербов драконов. Только старые выбитые знаки, часть которых стерлась от времени. Волна. Молот. Башня. Пламя. Линия, похожая на разомкнутую цепь.

Остромир вставил ключ.

Замок не поддался сразу.

Он провернул ключ медленно, с усилием. Внутри что-то сдвинулось, тяжелое и давно не тревоженное. Дверь открылась не со скрипом, а с глухим стоном металла.

Изнутри пахнуло холодом.

Я ожидала жара.

Но за дверью был холод. Глубокий, каменный, сухой. Так пахнут места, где огонь давно не горит, но все еще помнит, что должен.

Мы начали спускаться.

Ступени были широкие, неровные, вырубленные прямо в скале. На стенах горели редкие лампы, которые кузнецы зажигали по пути. Свет ложился на камень пятнами, и в промежутках темнота казалась почти плотной.

Я шла за Остромиром.

Тавриан — рядом, чуть позади. Не касался. Не поддерживал. Но я знала: если я оступлюсь, он успеет.

Это раздражало.

И почему-то успокаивало.

Дорн шел сзади. Я не видела его лица, но чувствовала его присутствие так же ясно, как холод от стен. Он надеялся, что печь меня отвергнет. Возможно, что убьет. Для него это было бы идеальным исходом: старый закон сам убирает неудобную женщину, а наместник скорбит перед Советом.

Нельзя было дать ему такой подарок.

Лестница закончилась большим круглым залом.

Я остановилась.

Главная печь Армавира была не такой, как я представляла.

Не просто огромный горн. Не кузница, не алтарь, не тронный зал под землей. Все сразу и ничего из этого.

Круглый зал уходил высоко вверх, в темноту. Каменные своды терялись за железными цепями. По стенам шли старые трубы воздуховодов, черные от давнего дыма. В центре стояла печь.

Она была встроена в скалу.

Широкая, темная, с закрытой пастью и полукругом железных ребер вокруг. Перед ней находился низкий черный камень, гладкий в середине и шероховатый по краям. На полу вокруг камня виднелись кольца из металла. Не золото. Не серебро. Темная сталь с тусклым серым отливом.

Драконитовая.

Я поняла это без подсказки.

Кольца на полу были не украшением. Они сдерживали силу.

Или направляли.

— Дальше только держательница печати, мастер печи и глава стражи, — сказал Остромир.

Дорн сразу шагнул вперед.

— Наместник имеет право присутствовать при полном испытании.

— При полном — да, — ответил Остромир. — При первом знаке — нет.

— Она сама потребовала суд печи.

— Суд начинается с первого знака. Если печь молчит, дальше не о