Изгнанная в стужу. Попаданка начнёт с нуля - Анна Кривенко

были вечно печальными, и она всё время заглядывала ему в лицо с таким выражением, будто жаждала его сочувствия. Бледная, несчастная, притворявшаяся тихой и незаметной, Екатерина Павловна всегда вызывала в нём лютый дискомфорт. Он будто чувствовал, что она за ним следит, будто знал, что она слишком много обращает на него своё внимание, и ему это не нравилось.

Да и вообще, не верил он ей, но… сейчас всё изменилось. Сейчас он волновался о ней так сильно, что это раздражало с каждой минутой всё сильнее.

Катерина Павловна вдруг собралась уйти, проигнорировав его щедрость. Вскочила на ноги, возмущённо глядя на него горящими глазами, и он её осадил:

— Немедленно сядьте, или мне придётся накормить вас насильно.

И она на удивление села, однако подбородок был высоко поднят, глаза горели яростью. Если даже предположить, что всё это время она очень тщательно скрывала свою огненную натуру, то ей нужно поставить памятник за актёрское мастерство.

Евгений Петрович удивлялся. Это словно два совершенно разных человека — та Катерина Павловна и эта.

Выдохнул. Сердце бешено колотилось в груди, и он просто не знал, что делать с собственными чувствами. Да, правильно. Нужно не думать, нужно действовать!

Подавальщица принесла две порции горячей похлёбки, и Евгений Петрович принялся молча есть с завидным аппетитом. Екатерина Павловна несколько минут не двигалась, но потом все-таки робко потянулась к ложке, вызвав у молодого человека самодовольную полуулыбку.

Заставил-таки.

Она ела. Ела осторожно, будто боялась притронуться к еде. Но потом, очевидно, появился аппетит, и он даже не заметил, что перестал жевать, разглядывая, как она уплетает одно блюдо за другим.

Когда же Екатерина Павловна потянулась к булочке, которую принесли на десерт, Евгений Петрович оттолкнул её руку.

— Хватит с вас! Вы, видимо, давно не ели, это вредно — наедаться до отвала после такого.

Она будто оскорбилась, а потом прищурила глаза и спросила прямо в лоб:

— Зачем вы это делаете? Совсем недавно вы поносили меня злыми словами, хотели стереть меня в порошок. Это было только ради того, чтобы я отказалась от имущества вашего брата? Вы из-за этого теперь такой добрый?

Евгений Петрович неожиданно для себя смутился. Ему хотелось ответить колко, грозно, но почему-то не выходило.

— Я просто жалею вас, — бросил он как можно более высокомерно. — У вас действительно очень жалкий вид. Считайте это проявлением обычного человеческого милосердия.

И вдруг Катерина Павловна усмехнулась.

— То есть это подаяние? — она указала на свою пустую тарелку.

— Можно и так сказать, — усмехнулся Евгений Петрович в ответ, а сам подумал о том, что этот разговор принимает странный оборот.

Тотчас улыбка сползла с её лица, и она посмотрела на аристократа строго. А он замер, затаив дыхание, жадно рассматривая каждую её черту.

Почему её лицо кажется сияющим? Почему от неё будто свет изливается, и этот свет заполняет всё вокруг?

Она стала наваждением. И чем дольше он находится рядом, тем сильнее это наваждение действует!

— Знаете что, — процедила молодая женщина сквозь зубы, — мне не нужны ваши подачки! Моя жизнь в порядке, и вскоре она станет ещё лучше. Так что давайте отныне попрощаемся навсегда!

Она встала на ноги, глядя на него сверху вниз, с гневом, как оскорблённая фурия. Умудрилась сунуть подавальщице деньги и бросила:

— Я вас не знаю, вы меня не знаете. Мы чужие люди. Навсегда. Прощайте, Евгений Петрович. Всего вам доброго.

Развернулась и ушла.

А молодой человек остался сидеть без движения, будто каменное изваяние. Это было очень эффектно — её прощание. Свет и огонь, которые она источала, никуда не делись, даже после того, как она ушла.

Евгений Петрович чувствовал, что начинает утопать в каком-то странном безумии. Бывшая невестка отчётливо западала ему в душу, и это пугало не на шутку…

Глава 24. Предложение...

Глава 24. Предложение...

Последующий месяц пролетел так быстро, что я не успела и оглянуться. Дни сливались в один непрерывный поток. Утром я перематывала нитки. Днём вязала, распускала, считала петли. Вечером, игнорируя усталость глаз и пальцев, упрямо доводила начатое до совершенства.

Вязала как не в себя, потому что от этого зависело всё. Любая ошибка могла перечеркнуть моё будущее. Пальцы ныли, спина болела, иногда темнело в глазах, но я не позволяла себе останавливаться. Перчатки, шаль, основа для кружевного зонтика — всё требовало тщательного внимания, точности и терпения.

Первые дни давались тяжело: нити часто путались, узор не слушался. Я злилась, кусала губы, распускала целые ряды, пытаясь достичь совершенства. Но постепенно работа наладилась.

Наконец, когда всё было закончено, я разложила изделия на столе и долго смотрела на них. В груди рождалось тихое, осторожное чувство довольства. У меня получилось. Я смогла.

Марья, подошедшая поглазеть на изделия, ахнула. Осторожно взяла в руки перчатки, надела их, разгладила ткань на пальцах.

— Госпожа, да это же чудо! — прошептала она, не скрывая восторга. — Посмотрите, какие они совершенны, как прекрасно сидят! Узор будто живой!

Она поворачивала руки, разглядывая каждую петлю, потом касалась шали, проводя ладонью по мягкому полотну. Глаза её сияли, и я почувствовала, как резко отступила усталость. Ничего, отдохну и буду искать другой заказ.

В этот же день произошло ещё одно событие.

Я сидела у окна, работая над последними штрихами, как вдруг почувствовала едва заметный толчок. Замерла. Подумала, что показалось, но через мгновение снова ощутила лёгкое движение внутри живота — осторожное, но настойчивое.

Я отложила вязание, приложила ладонь к животу, и сердце бешено заколотилось.

Ребёнок. Он шевелится!

Волнение накрыло так резко, что на глаза навернулись слёзы. Я даже не знала, отчего плачу. Мне было и радостно, и тревожно, немножко страшно. Само осознание того, что внутри меня растёт человек, ошеломляло.

Я долго сидела неподвижно, боясь спугнуть это ощущение, боясь, что всё исчезнет, но толчок повторился, и я выдохнула.

— Всё будет хорошо, — прошептала беззвучно. — Мы с тобой выкрутимся, малыш.

В этот момент ко мне подошёл Тимоша. Он часто в последнее время прижимался ко мне, словно искал подтверждения, что я рядом и никуда не денусь. Обнял меня за колени и уткнулся лбом в складки платья.

Я машинально потрепала его по волосам, всё ещё прислушиваясь к себе. Но вдруг заметила, что он какой-то непривычно тихий.

— Тима, — я мягко коснулась его подбородка, заставляя посмотреть на себя. — Что с тобой? Тебе снова нездоровится? Как ты себя чувствуешь?

Я