(не) Желанная. Сапфировая герцогиня - Ирэна Рэй

улетучились. — Я… хотела извиниться, — произнесла она первое, что пришло в голову. Ей с трудом удалось взять себя в руки, лишь голос выдавал охватившее её волнение. — Я не должна была называть вас трусом. Простите. Вы вернули порядок в город. Но почему вы не сделали это ещё утром? Стольких смертей можно было избежать, — она сама не заметила, как вновь перешла к обвинениям.

— Это не похоже на извинения, — заметил Алва, приблизившись. — Начало мне понравилось больше.

От пристального взгляда сапфировых глаз её словно пронзило молнией, а по спине побежали предательские мурашки. Сердце заколотилось, как у пойманного в капкан зайца.

Рокэ стоял так близко от неё, что она чувствовала его горячее дыхание и исходивший от мужчины запах — смесь чистой кожи и сандалового дерева, сквозь который пробивался другой — дразнящий мускусный, заглушаемый ароматом морисских благовоний.

Сейчас Риченда всё на свете готова была отдать, только бы он поцеловал её.

Риченда умоляюще взглянула в синие, точно море, глаза — большие, взволнованно распахнутые. Рокэ медленно потянулся к ней, и Риченда задержала дыхание, чувствуя, как грохочет сердце. Губы девушки маняще приоткрылись, и она в предвкушении закрыла глаза… Вот только ничего не произошло.

Поцелуя не последовало. Риченда разочарованно открыла глаза, заглянула в лицо Рокэ, но то будто окаменело. Он скользнул по ней невидящим взглядом и отвернулся:

— Возвращайтесь к себе, Риченда.

Будто удар, звучание её полного имени, вместо домашнего «Дана», когда они были только вдвоём, отдалось между рёбер глухой саднящей болью. Риченда не понимала, что сделала не так. Ещё мгновение назад ей казалось, что он хочет её поцеловать, а сейчас он прогонял её.

Она пришла не вовремя или он всё ещё сердится на неё за Оноре или за то, что она оставила его зимой, предпочтя уехать в Надор?

Рокэ стоял у столика, рассматривая на свет налитое в бокал тёмно-красное вино, и, похоже, больше ничего не собирался ей говорить.

Они будто находились на разных берегах одной стремительно бегущей реки жизни. Только он был там, на другом берегу, а она на этом — печальном и безнадёжно пустом, но что-то, Риченда никак не могла понять, что именно, не позволяло ему хотя бы на мгновение забыть всё и перекинуть мостик на её пустую и одинокую без него сторону.

— Я помню, как вы смотрели на меня в тот день, когда вернулись из Варасты, и что говорили. Это было искренне. Что изменилось? — спросила Риченда, не находя объяснений его поведению, а потом задала вопрос, который возник на каком-то интуитивном уровне: — Чего вы боитесь?

Герцог поставил нетронутый бокал на столик, обернулся, и она испугалась его вида: он смотрел на неё с абсолютно каменным лицом.

— Сударыня, я просил вас уйти, — только и произнёс он.

Она изумлённо распахнула глаза, не зная, что ответить. Риченда металась растерянным взглядом по его лицу. Она не хотела сдаваться вот так, открыла рот в надежде, что слова найдутся сами по себе, но, промолчав, закрыла.

Коротко кивнув, она ушла, затворив за собой дверь, а потом побежала по коридору к себе так быстро, что пламя свечей вздрагивало, когда она проносилась мимо.

Глава 22

В Овальном кабинете вот-вот должно было начаться заседание Тайного Совета.

Его Величество созвал десятерых самых влиятельных людей Талига, чтобы обсудить события Октавианской ночи. Вот только никого, кроме Ворона и самого Сильвестра, в городе в то время не было, двор развлекался в Тарнике, и о том, что произошло в столице, они узнали из доклада Алвы.

Появление короля ожидали с минуту на минуту, взгляд Дорака перемещался от одного советника к другому.

Как всегда, первое, что бросалось в глаза — ярко-оранжевый бархат Леопольда Манрика и его огненно-рыжая шевелюра. Экстерриор Рафиано, как и подобает хорошему дипломату, светски улыбался всем и завёл ничего не значащую беседу о погоде с геренцием Гогенлоэ-ур-Адлерберг. Супрем Придд, сидевший напротив Дорака, рассматривал поверхность стола, выложенную сотней разноцветных кусочков самоцветных камней. Адмирал Альмейда неуютно поёрзал в кресле — ему бы сейчас в море, а не просиживать штаны в Совете. Штанцлер, изображая озабоченность и беспокойство, хмурился, просматривая какие-то бумаги. Братья королевы сидели рядом.

Всегда одетый по последней моде и вечно самодовольный Ги Ариго смотрел на мир голубыми глазами, в которых застыло выражение упрямства и решительности. Маршал Юга готовился к бою, интересно, что из этого выйдет. На лице младшего брата Иорама, напротив — читалось явное беспокойство, и он старательно избегал взгляда Его Высокопреосвященства, нервно теребя рукав тёмно-красного камзола. Самый ничтожный из Ариго что-то скрывал.

Внимательный взгляд кардинала скользнул дальше — туда, куда братья королевы не смотрели принципиально. Вот только Первого маршала Талига сие пренебрежение нисколько не волновало.

Закинув ногу на ногу, Алва вольготно расположился в кресле и смотрел куда-то в обитую алой тканью стену. Синие глаза не выражали ничего, кроме спокойствия и даже некоего равнодушия ко всему происходящему.

Ариго бы поучиться хладнокровию у Ворона. Тот не спал всю ночь, но выглядел самым свежим из присутствующих.

Во дворец кардинала Рокэ явился рано утром и без приглашения, что уже внушало беспокойство. Сильвестр к тому времени только встал с постели, в которой провёл почти трое суток. Тинктуры, которыми его пичкал врач, всё же помогли. Он снова получил отсрочку, но надолго ли?

Алва имел крайне довольный вид, лихорадочный блеск глаз выдавал его возбуждённое состояние. В очередной раз посмеялся над сторонниками Раканов или кого-нибудь убил?

— Доброе утро, Ваше Высокопреосвященство, — поздоровался Алва, пересёк комнату и, подхватив со стола серебряный стаканчик, самым внимательным образом стал разглядывать его содержимое. Потом поднял голову и провозгласил: — Сердечная тинктура. Вы и правда серьёзно больны.

— Сей факт вас так развеселил?

— Вовсе нет, — заверил его Рокэ. — Но теперь я уверен, что вы не причастны к тому, что творилось в городе ночью.

— Что именно произошло? — заволновался Дорак. Секретарь по приказу лекаря никого к нему не пускал, и потому никаких новостей не поступало.

— Всё до безобразия банально, — Алва присел на край стола, упираясь правой ногой в пол и покачивая левой. — Вы заболели, а ваш ручной пёс Авнир сцепился с агарисским проповедником и был повержен. Потом проповедник причащал детей, поил их святой водой, а к утру детишки умерли. Авнир вывел на улицу своих последователей, и они бросились искать Оноре, по пути разбираясь