Эти вечные кости - Мэгги Ферн

Я снова обрываю его, грудь моя тяжело вздымается, пока я борюсь за контроль.

— Он не получит её, — рычу я. — Она принадлежит мне почти тысячелетие. Он не заберёт её! Её не отнимут у меня! — Я смеюсь, но звук этот столь же отвратителен, как человек в моей власти. — Она уже вернулась домой.

Я чувствую это в тот миг, когда теряю контроль. Я затвердеваю его кровь внутри вен, превращая её в шипы, а затем направляю вверх — наружу через шею. Голова капитана с глухим стуком падает на палубу судна, когда команда врывается в тесное помещение. Они не задерживаются надолго, увидев нечто поистине ужасающее.

— Господи, это же проклятый вампир! — кричит один, и все они разбегаются, спотыкаясь друг о друга, устремляясь вверх по узким ступеням на палубу. Но я уже там — жду. Ещё один тошнотворный смех уносится ветром.

— Убейте его!

— Бегите!

На миг я опасаюсь, что это может достичь её, но она далеко отсюда. Она в безопасности. Моя Syringa. Моя Молли.

Её доброе сердце не должно видеть того, что я делаю ради неё, тех крайностей, на которые я готов пойти, тех преступлений, что я совершил во имя её.

Мои ленты хватают одного из них, сжимая, словно стальные тросы, пока его внутренности не вырываются наружу.

— Я не просто вампир. Нет. Истории со временем забылись об этом. — Его тело падает, когда я пронзаю другого когтями — одним движением, рассекающим его насквозь. — Я последний вампир. Первый. Тот, от кого они все были созданы. Я жил, когда они исчезли с этой земли сотни лет назад, потому что бога нельзя убить!

Мой рёв наполнен яростью, болью воспоминаний, ушедших в далёкое прошлое. Моя власть над кровью откликается на мучительный зов, мгновенно убивая оставшихся. Грудь моя вздымается, когда ветер хлещет пристань, пропитанную зловонным запахом их крови. Я быстро справляюсь со стальными цепями, удерживающими корабль, и отталкиваю его в море. Воздух вокруг меня накаляется — ненависть людей подпитывает их деяния даже спустя столетия, когда я приближаюсь к барьеру. Я чувствую момент, когда он ударяется в меня, отбрасывая назад на корабле, в пределы моей невидимой тюрьмы. Почерневшее, бурлящее море расплывается перед глазами, когда я устремляюсь к корме, погружаясь в ледяные волны.

Бога нельзя убить — но можно заключить в ловушку.

Я промок насквозь — вода стекает с тёмных прядей волос, пока я приближаюсь к её хижине. К той самой, что я построил для неё много лет назад — месту, куда она могла уйти, прежде чем будет готова вернуться ко мне домой.

На этот раз годы растянулись невыносимо долго, и безумие взяло верх надо мной. Я позволил её дому прийти в упадок — сама мысль о том, что кто-то переступит его порог, была невыносима. Именно здесь она умерла в своей последней жизни — умерла, злясь на меня.

Я прислушиваюсь к её ровному дыханию, к тому, как медленно бьётся её сердце в груди, прислонившись к двери и закрыв глаза. На миг я оказываюсь рядом с ней, вновь ощущая её тепло. На миг войны никогда не было, и всё было так, как и должно быть. Впервые за более чем столетие я засыпаю.

— Ты так собираешься провести завтрак с ней?

Мои глаза резко распахиваются, ослеплённые восходящим солнцем, пробивающимся сквозь туман. Мои ленты взметаются вверх — там, где они безвольно лежали рядом со мной, — и обвивают источник голоса. Нефилим издаёт резкий крик, который я тут же обрываю: изнутри дома доносится шевеление. Поднос, который он держал, начинает крениться — я молниеносно ловлю его, прежде чем тот падает.

Моё внимание переключается, когда Молли потягивается, её мышцы перекатываются под красивой загорелой кожей. А потом происходит нечто странное — я паникую. Если она обнаружит меня здесь, полуодетого, лежащего перед её дверью, это может охладить её чувства ко мне.

Моё тело размывается в движении: я ставлю еду на порог, швыряю Нефилима в лес и устремляюсь за ним к опушке.

Он тяжело падает на землю — как раз в тот момент, когда она окликает:

— Привет? Пэ… Селки?

Он ругается, кашляя в землю, а мои ленты рывком ставят его на ноги.

— Иди скажи ей, что я немного задержусь. Передай мои извинения.

Его золотистые глаза смотрят на меня с недоверием:

— Ты только что швырнул меня сюда!

— И если ты продолжишь тратить моё время, я швырну тебя обратно!

Он бросает на меня злобный взгляд, затем поправляет одежду и уходит. Я делаю глубокий вдох, ощущая её запах — как раз в тот момент, когда она открывает дверь и выглядывает наружу. Её медные волосы — дикая непокорная копна.

— О, привет, — выдыхает она, плотнее укутываясь в одеяло, пока он передаёт моё сообщение.

Она лишь хмурится, глядя на еду:

— Почему ты был так далеко?

— Я думал, что кое-что уронил.

Его резкий, короткий тон словно отскакивает от этой поразительной женщины. Я едва сдерживаюсь, чтобы не покарать его за дерзость — пусть даже понимаю, почему он так себя ведёт. Нефилим не всегда пребывал в этом состоянии постоянной ярости. Причина ясно читается на его лице, когда он, кивнув на прощание, направляется ко мне на опушку — в его глазах я узнаю выражение, слишком мне знакомое.

Скорбь.

— В следующий раз посылай эту чёртову селки.

Он резко втягивает воздух — мой предупреждающий рык услышан. Я напоминаю себе, что убить дитя Бога — пусть даже полукровку, ублюдка — без веской причины, возможно, преступление, которое даже мне не простится.

16

Линии, нарисованные на снегу

Молли

М — О — Л — Л — И.

Я копирую буквы, выведенные на странице, хотя мой почерк и вполовину не так изящен, как его. Смущение накатывает на меня, пока он смотрит, проверяя, хорошо ли я справилась, — лишь слегка ослабевает от его одобрения. В двадцать три года не уметь написать собственное имя…

Я изо всех сил стараюсь отогнать это чувство, приступая к новой строке. Не то чтобы я не хотела учиться. Просто это не поощрялось — хотя и не было строго запрещено. Причина, полагаю, в том, что женщины, умеющие читать и писать, меньше зависят от мужчин, которые умеют. Они ошибались: я пересекла океан, не владея ни одним из