Эти вечные кости - Мэгги Ферн

— Ты на моём попечении, не так ли? — парирует он с этой проклятой усмешкой, приоткрывающей острые клыки.

— Д-да.

— Тогда, как твой начальник, я нахожу приятным носить тебя.

— Я…

— Кроме того, ты ходишь довольно медленно. Так всё гораздо эффективнее.

Мой рот открывается и закрывается, словно у выброшенной на берег рыбы, несколько раз, прежде чем я издаю протяжный вздох, ясно демонстрируя недовольство.

Трудно… отвыкнуть от мысли, что близость — это неправильно. Трудно игнорировать, как самая сокровенная часть меня напрягается при мысли о том, чтобы сделать то, чего мне не положено. Что-то извращённое, с существом, столь далёким от человечности. Пожалуй, дальше от Бога, чем это, уже некуда.

— Куда исчезают твои ленты? — спрашиваю я, нуждаясь в отвлечении от нашей близости.

— Они просто растворяются в окружающем воздухе, дематериализуются во что-то неотделимое.

— То есть… я… вдыхала твои… что?

Он смеётся над внезапным ужасом на моём лице, чёрные волосы щекочут запястье, пока я пытаюсь скрыть улыбку.

— Мысль о том, что я внутри тебя, действительно настолько ужасна, маленький человечек?

Мне требуется несколько драгоценных секунд, чтобы уловить смысл, пока мой разум не догоняет, а его глаза не скользят по мне, потемнев… подбадривая ответить.

О.

О-о.

Румянец заливает лицо, делая щёки горячими, я резко отвожу взгляд, внезапно заинтересовавшись картинами вдоль величественной лестницы. Моё тело напрягается, когда он глубоко вдыхает, и тихий рык срывается с губ, прежде чем оборваться.

Он даёт мне мгновение, чтобы мысли перестали кружиться, каждый шаг привлекает внимание к влажному теплу между бёдрами. Это странное, неловкое ощущение — не уверена, что оно нормально. Похоже… на куда большее, чем то, что обычно обнаруживаешь в нижнем белье после целого дня ношения.

Слова Пэал прошлой ночью эхом отдаются во мне, лишь усиливая безумное желание сжать бёдра. Этот крошечный узел пульсирует и пульсирует снова. Он ждал, чтобы питаться от меня…

Может ли он действительно хотеть меня? Так?

Когда я украдкой смотрю на него, он уже смотрит на меня: вены потемнели, проступают из-под кожи вокруг глаз, выдавая глубокие эмоции. Я снова отвожу взгляд, когда мы наконец останавливаемся.

Ещё один долгий спуск по его торсу в умопомрачительно медленном темпе почти вырывает стон из моего горла. Моё естество чувствует себя таким… горячим, таким жаждущим прикосновения. Я едва замечаю, что мы в спальне. Большой, роскошной, где пахнет пряностями и кедром так сильно, что каждый вдох тяжелеет, заставляя рот наполняться слюной.

Он исчезает и возвращается в мгновение ока, укутывая мои плечи в тяжёлое пальто — своё пальто, — прежде чем распахнуть витиеватые, тиснённые стеклянные двери перед нами.

Вид передо мной… ошеломляет. Он мягко ведёт меня на большой балкон с видом на океан, маяк… на всё. Я сажусь у перил, избегая смотреть на мужчину за спиной, пока сердце бешено стучит. Стыд давит на грудь, я сжимаю бёдра, опускаю руки туда, где мне нужно давление. Я не смею двигаться; не смею вообще шевелиться.

Но голос выдаёт меня — он прерывистый, едва ли шёпот:

— Это прекрасно, Элрик.

— Захватывающе, Syringa. Как и каждый раз, когда я это вижу — словно впервые. — Его глубокий рык согревает кожу, настолько, что я едва ощущаю укус холода. — Я пришлю тебе чай.

И он уходит — как нельзя более вовремя.

Позднее ночью мои веки уже тяжелеют, когда Элрик наконец освобождает меня от моих обязанностей: бездельничать, слушать и внимать его рассказам. Мысли окутывает сон, когда он подхватывает меня на руки и усаживает на своего коня — Джина, как я узнала. Лошадь породы — Шайр, хотя для меня это мало что значит. Судя по всему, он из длинной череды лошадей, рождённых и выращенных здесь на протяжении сотен лет.

Я почти уверена: это могучее животное едва терпит кого-либо, кроме хозяина — конь топает копытом, едва я оказываюсь у него на спине. Руки Элрика холодны, но я укутана в плащ, а его ленты прижимают меня к нему, словно путы. В их плотном объятии, под убаюкивающий ритм движения, звуки леса, обычно наполняющие меня тревогой, не могут до меня добраться.

Грудь Элрика вибрирует — он снова напевает ту самую песню, и мой разум то всплывает, то погружается в неё. Я не просыпаюсь до тех пор, пока скрип двери хижины — новой, с подогнанными петлями — не встряхивает меня.

Пэал ждёт внутри, на её лице странное выражение. Элрик усаживает меня прямо у входа и задерживается, пока я прихожу в себя.

— Встретимся утром, Syringa.

Я сонно киваю, но тут Пэал подаёт голос:

— Завтра воскресенье, господин.

Чувство разочарования настигает мгновенно и пугает своей силой. Мужчина передо мной почти сердито смотрит на селки:

— Минуту, пожалуйста.

Она кивает и выходит, слегка улыбаясь, её светлые волосы, как всегда, заплетены в косу.

Он открывает рот — и я вижу вопрос в его глазах. Границы между нами размыты, как туман. Плохая идея для гостя, для того, кто планирует уехать… должен уехать.

Когда я отстраняюсь от него, его взгляд следит за мной, как за добычей.

— Я чуть не забыла поблагодарить тебя за мольберт и краски. Они мне очень нравятся, правда. Я так скучала по этому… Так что я… э-э… нарисовала тебе кое-что в знак благодарности. Это ничего особенного… — Я замолкаю на секунду, направляясь к маленькому шкафу, куда спрятала рисунок.

Оглядываюсь через плечо: он внимательно наблюдает за мной, в глазах — мягкая, трогательная нежность. От этого зрелища в груди возникает странное чувство.

— Закрой глаза, — тихо командую я, и он тут же послушно закрывает их сильными ладонями.

— Я хотела сказать спасибо. Надеюсь, этого достаточно — пока я не смогу погасить свой долг.

Подняв взгляд, я ахаю: чёрные, кружащиеся глаза выглядывают из-за его ладони. Я резко опускаю рисунок лицевой стороной вниз и сердито смотрю на него:

— Ты подглядывал! Теперь ты должен отвернуться, потому что тебе нельзя доверять!

Он смеётся, и я едва сдерживаю собственный смех, когда он поворачивается ко мне спиной.

— Знаешь, думаю, больше никто на свете не осмелился бы командовать мной так, как ты.

Я фыркаю:

— Я обнаружила, что ты вполне послушный.

Он снова смеётся, но на этот раз моё волнение не даёт мне присоединиться к нему. Я приближаюсь и останавливаюсь прямо за ним. Впервые за весь день мои пальцы трутся друг о друга, проверяя ту шершавую кожу, на которую он бросал взгляд каждый раз, когда мы были вместе. Я страшусь дня,