Печать Безумных. Белое и Чёрное - Екатерина Ивановна Гичко

нас. Я помню, в самом начале он был другим. Много плакал, просил, молил… Уверял, что дети мира недостойны моей любви. А потом он начал меняться. Сперва избегал меня. Говорили, что он ищет кого-то. Затем проклял Гава-Лиимские сады и вернулся сюда. А здесь… — ноздри яростно трепыхнулись. — Я многое успел порушить здесь и… — Иррес задохнулся. — Я не хотел его видеть. Я столько всего разрушил, что просто боялся его увидеть, — и это страшное признание будто прорвало плотину молчания. Дух заговорил торопливо, путаясь и захлёбываясь в словах: — Он меня пытался поймать. Я был несколько раз у него в плену, но он меня просто удерживал. Тогда мне казалось, что он издевается надо мной, насмехается, но он мне ничего не делал! Я сбегал, опять собирал армию и опять воевал с ним… Мы так много сражались, но он ни разу не ранил меня, пока не сошёл с ума. Потом, после его сумасшествия, мы почти раздирали друг друга на части, но тогда нет. Я рвал, я дрался, я ненавидел! А он… — Иррес зло и растерянно зарычал. — А что он⁈ Вот это! — вскочив на лапы, дух закрутился на месте. — Вот это всё сделал я! Хоётор стал таким, потому что таким его сделал я!

— Ты здесь не один постарался, — Риш понял, что Иррес, признав наконец часть правды, впал в другую крайность и начал брать на себя больше, чем на самом деле сделал.

— Если бы не я, Родители никогда бы не подумали сделать Хоётор местом ссылки для сумасшедших духов! — зарычал ему в лицо Иррес. — Но на тот момент в Хоёторе кипели самые жаркие сражения, он был разрушен сильнее всего, его было жальче меньше всего! А это уже из-за меня. Вся эта страна — моя месть Истаридану! Всё это! Так почему, почему он позволил мне отомстить⁈ Ненавижу его! Ненавижу! Он мог уничтожить меня, как уничтожил того же Аххента̀ра[1], когда тот стал выжигать и уничтожать саму землю! Так почему он не сделал этого⁈

Его крик разлетелся по Лесу, и эхо долго ещё расходилось в разные стороны. Лирка прижалась было к боку Ирреса, но тот дёрнулся и отстранился.

— Не нужно утешать меня! Я знаю, что сделал! Посмотри на это место, — зверь закрутил башкой, а его глаза яростно сузились. — Видишь, что здесь? А я помню его другим. Помню, великолепный Данжавар, роскошный, белокаменный… Единственный такой город на весь тогда ещё молодой мир. Я ведь… я ведь, — голос засипел, — строил его, помогал Истаридану. А потом в безумии, в ярости разносил по камешку! Родители должны были нас всех уничтожить! Но они поступили как мягкотелые, слабохарактерные идиоты! Смертные и то мудрее их! Они держат своих безумцев взаперти и не позволяют им творить, что вздумается. А особенно опасных убивают! Именно так и нужно было, именно так! — распалялся Иррес. — Нас надо было уничтожить, а не позволять творить… это. Я… — звёздчатые глаза в ужасе распахнулись. — Я сотворил столько… столько сотворил, что… — голос его исчез. — Я стал настоящим затмением для этой страны. Как с таким прошлым жить?

Вопрос повис в воздухе. Лирка судорожно прижимала к груди Ирресов хвост и мысленно молила господина Наэша, чтобы тот нашёл слова, которые смогли бы успокоить Ирреса и смягчить его чувство вины, потому что она сама не знала, что сказать. Всё хорошо? Нет, всё не хорошо. Всё образуется? Прошли тысячелетия, и ничего не образовалось. Всё пройдёт и забудется? Такое никогда не забудется.

— А он… он! — Иррес зарычал глухо, сквозь зубы. — Он мог, но не сделал! Должен был, но не тронул! Тварь! Ненавижу его, ненавижу! Эй, ты! — закричал он. — Я хочу слышать тебя! Отзовись!

— Ты зовёшь меня? — голос разума бог зашелестел, казалось, по всему Лесу, но Лирка заподозрила, что слышат его только они, потому что охранители продолжали делать вид, что не слышат криков Ирреса. На бестелесный голос они обычно напряжённо вскидывались.

— Да тебя, именно тебя! Почему ты не уничтожил меня⁈ Ты должен был это сделать!

Охранители удивлённо посмотрели на них, и Лирка уверилась в своих подозрениях.

— Ты мог это сделать! — продолжал орать Иррес. — Ты был сильнее меня! Ты мог убить меня, когда держал в плену! Мог! Почему ты не сделал этого?

— Я не собирался тебя убивать, — спокойно и просто ответил разум.

— Но ты мог и должен был! — не унимался дух.

— Я не мог, — в голосе разума появился холодок, и Лирка как никогда ясно ощутила, что ранее этот голос принадлежал зрелому существу. Взрослому мужчине, а не мальчику, который сейчас купался в восхвалениях Лешиего. — Тебя я убить не мог.

Иррес отступил к реке, и серые десна его пасти задрожали. Лирке было ужасно жаль его. Она не могла представить даже крохотную часть всего того, что он пережил и переживает сейчас. Но даже то, что ей было по силам вообразить, разрывало грудь и болезненно стягивало горло.

— Назови мне причину! Ну же! — Иррес опять яростно задышал. — Скажи мне её! Я уничтожил всё, что тебе было дорого и важно! Всё! Всё-всё-всё!

— Не всё.

Тишина стала столь оглушающей, что охранители занервничали, но хайнес тяжело взглянул на них. Именно сейчас стоило помолчать и не мешать разговору.

— Я всегда чувствовал, что ты что-то скрываешь, не договариваешь, — Иррес опомнился и зарычал. — Ты всегда вёл себя так, будто знаешь больше меня, но не хочешь говорить.

Боль в груди стала осязаемой, и Лирка прикрыла глаза. Она понимала, почему Иррес не стал спрашивать, что именно дорогого и важного осталось у бога. Она сама боялась ответа. Боялась, что Иррес не перенесёт этого.

— Ты не хочешь это знать, — всё также спокойно отозвался разум бога.

— Я хочу знать! — взревел Иррес. — Я хочу наконец-то всё знать! Всё!!!

— Тебе не нужно этого знать, — в голосе зазвенела сталь.

— Ты, паскуда! — окончательно вышел из себя дух, Лирке пришлось стиснуть руки, чтобы удержать его хвост. — Как всегда хорошеньким хочешь казаться? «Это я тут виноват больше всех…» И типа благородно молчишь и утаиваешь, раз виноват. А чего ты утаиваешь? Может, что-то, что искупает тебя в дерьме ещё больше, а?

Ирреса откровенно несло, но ни Лирка, ни Риш не собирались его осаживать. С той правдой, что открылась духу, примириться сразу сложно. Сейчас поддержка ему нужна больше, чем попытки открыть глаза и заставить его быть немного справедливее. Чтобы потом, когда он остынет и ещё раз подумает, ему было не так страшно признать реальность.

— Даже если там моей вины больше,