Северный роман - Полина Вишневская

— Это торт? — голос дрожит.

Он молча режет, кладёт два куска, ставит вилки, несёт к столику. Кофемашина пищит — готово.

Разливает, пар поднимается. Спрашивает низким голосом:

— Молоко, сахар?

— И то, и то, — отвечаю дрогнувшим голосом.

Он садится на диван, ставит кружки, поднимает на меня спокойные, но тяжёлые глаза.

— Сядешь или весь вечер стоять будешь?

— Сам виноват, сделал неудобно, — бурчу и сажусь. — В твоём доме дышать можно?

— Дыши.

— Ого, заговорил.

Он откидывается, кладёт руку на спинку дивана рядом с моей головой. Внутри всё сжимается.

Я хлопаю себя по бёдрам — громко, нервно.

— Ну? Будем пялиться?

Молчание давит. Я касаюсь его бедра. Мышцы напряжены, как камень.

— Что с тобой? Говори со мной. Хоть слово.

Он наконец выдыхает:

— Ты сегодня вечером прекрасна, Вера.

У меня перехватывает дыхание.

— Признаёшься, что нравлюсь? — пытаюсь шутить, но голос дрожит.

Он поднимает мой подбородок:

— Ты знаешь, что да.

И… зачем я вообще пришла?

Мысли только о нём. Его запах, тепло, взгляд. Желание накатывает: тело горит, кожа чувствительна, соски трутся о одежду, между ног пульсирует.

Пожалуйста, не делай глупостей.

Глава 12

* Родион *

Москвичек, которые меня разговорили: одна.

С первой минуты, как увидел ее, знал — проблем принесет, но почему-то цепляюсь за эти проблемы и пытаюсь сделать их своими.

Весь день о ней думаю.

С тех пор, как домик ее покинул, думаю.

Как рука ее утром по груди гладила — тепло, нежно, пальцы дрожали слегка. Тело ее горячее рядом прижималось — мягкость бедра к моему, дыхание ровное во сне. Объятия перед уходом — крепкие, долгие, щека ее у сердца, запах шампуня в волосах. Ее признание…

Мое признание.

В кофейне днем я почувствовал, что мы знакомы давно. Это было неожиданно. Я потерял контроль над собой.

Когда я говорил о прошлом с почти незнакомой девушкой? Никогда. Но полчаса назад скрипнули ворота — я знал, что это она. Почувствовал мгновенно. Увидел глаза — в них были искры, вызов, тепло, и не смог бы оттолкнуть её, даже если бы хотел. Все, что всколыхнулось во мне, снова всплыло на поверхность.

Молчать было единственным способом не рассказать всё. Но моя тактика на исходе.

Вера отводит взгляд, играет с волосами. Нервно накручивает пряди на палец, но делает это кокетливо.

— Значит, я тебе нравлюсь. Хорошо знать. Ты тоже ничего.

Боже, она была такой милой — губы чуть приоткрыты, щёки порозовели, глаза блестели.

— Хоть разговор и интересен, давай поедим торт. — Она берёт тарелку, вилкой отрезает огромный кусок — шоколадный, кремовый, сочный — и отправляет его в рот. Блаженно стонет, откидывается на спинку дивана, глаза полуприкрыты. — Где это пряталось с моего приезда? Калитки с муром хороши, но это… что за чудо?

— Глазированный вишнёвый.

— Держи меня… хоть хлопай в ладоши — это рай для рта. — Она отрезает ещё кусок, закатывает глаза, плечи расслабляются. — Вкус божественный. И такой влажный… Ооо, обожаю влажные торты. — Она отправляет последний кусок в рот, наклоняется ко мне и сует вилку в мой торт.

— Ты свой не ешь? — Она откусывает, держит тарелку перед собой. — Савелий это испек? Если да, почему скрывал от меня?

— Я, — отвечаю я.

Тишина. Она медленно поворачивает голову, смотрит на меня, жуёт осторожно, глотает.

— Ты сделал это? — в её голосе восхищение, и моя маска спокойствия трескается.

Ухмылка сама лезет, киваю.

— Ага, я.

— Себе одному?

— Ага, — растерянно.

— То есть ты домой пришёл и подумал: «А испеку-ка вишнёвый торт»?

— И что не так?

Она откладывает вилку с куском, медленно складывает руки на коленях.

— Честно, Родион: никогда так не хотела мужчину, как сейчас.

— Из-за торта?

Она кашляет, подбородок вздергивает.

— Но я дама, и хоть только что уплетала его по-варварски, в мои годы мужчину просто так не затащу.

— Тебе же двадцать четыре? — спрашиваю.

— Уважаемые двадцать четыре. Я уже не двадцатилетняя ветреная девчонка. Всерьез говорю. Так что спасибо за торт, милостивый государь, и пойду я.

— Делай что хочешь, — проверяю её реакцию, беру тарелку — её вилка на ней лежит — и подношу ко рту. Наблюдаю за её руками: дрожат, тянутся схватить, три, два, один…

— Если подумать, тебе компания нужна, — она выхватывает вилку, кусок в рот. — Ооо, сладкий мед жизни.

Смеюсь. Она такая забавная.

— Угощайся.

— Дважды не прошу. — Ещё кусок, делает глоток кофе — глаза округляются. — Боже, что за кофе?

— Смесь особая, заказываю. Вишнёвый кофе к вишнёвому торту — любимое сочетание.

Её рука падает на бедро — сжимает крепко. Внизу всё откликается. Глубоко дышу.

Держись, парень.

— Родион, ты понимаешь, какая комбо? В кофейне продавать можно как хит.

— Кто будет печь?

— Ты?

— Нет, мимо, — доедаю остатки и ставлю тарелку на стол.

— Родителям не поможешь?

— Я уже столько отдал… — у меня перехватывает горло. Это звучит эгоистично, но если бы Вера знала, через что я прошел, она бы поняла, откуда моя злость и усталость от постоянной помощи.

По её сочувствующему взгляду я понимаю, что ей никто не рассказал про брата.

— Что ты отдал?

— Не хочу говорить.

— То, что намекнул в кофейне?

Я тяжело вздыхаю.

— Вера…

— Ладно, не надо. Ясно, что ты злишься. Давай о другом.

— Зачем ты пришла?

— Разве не понятно? — она хлопает ресницами. — За тортом и комплиментами.

— О торте я не знал.

— Надеялась. — Она толкает меня в ногу. — Расслабься, Родион. Не напрягайся так.

Если ты продолжишь меня трогать, я точно не расслаблюсь.

— Серьезно, Вера, — говорю я. — Зачем?

Её улыбка гаснет, она откидывается на подушки и убирает руку.

— Честно?

Киваю.

— Увидеть хотела. Убедиться, что у тебя все нормально. Поговорить. — Пожимает плечами. — И вечер без алкоголя провести. Кажется, тебя задели — подумала, поймешь, через что я.

Глядит вверх — уязвимость в глазах. Шутит много, но за фасадом сердце побитое, душа в шрамах — оттого такая настоящая.

Киваю на ее ноги.

— Туфли скинь, устраивайся.

Скидывает, сияет улыбкой — в живот будто кулаком. Плохая идея. Эта улыбка — знак: к концу вечера я у нее беззащитен.

— Что в Янишполе любишь больше всего? — спрашивает Вера, свернувшись калачиком на моем диване — уютно, расслабленно, как будто здесь ее место.

— То, что спрятан в карельских лесах. Чувство, будто свой клан маленький.

— Понимаю. Я в небольшом городке выросла — по московским меркам вообще крошечном. Но такой магии, как в Янишполе, там не было. Здесь… по-настоящему волшебно.

— Часто это слышим.

Он улыбается краем губ.

— Было у тебя что-нибудь с туристкой? На одну ночь?

Я