Замужем за Монстром - Мари Марс

урчащий ком. Тихон, оказавшийся в самом центре этого кома, издавал такие счастливые звуки, что даже суровый Эйвен, попавший в общую свалку, не выдержал и довольно зажмурился.

— Я понял, — прошептал мне Гриша, пока мы пытались выбраться из-под Воли, который от избытка чувств обрушился на всех водопадом тёплых брызг. — Это и есть счастье. Когда тебя так много, что ты не знаешь, куда деваться от любви.

— Именно, — кивнула я, выуживая из шерсти Тихона, который уже пытался залезть мне на голову. — И знаешь что?

— Что? — Оно только начинается.

За окном садилось солнце, раскрашивая снег в розовые и золотые тона. В доме было шумно, тесно и безумно. И это был наш дом. Наша семья. Наша невероятная, невозможная, самая лучшая на свете жизнь. А Тихон, главный виновник этого вечернего переполоха, уже мирно посапывал у меня на руках, утомлённый избытком счастья. И вид у него был такой, будто он наконец-то понял: здесь его место. Здесь его дом. Здесь его странная, лохматая, но бесконечно любящая семья.

Карамельные слёзы

Всё началось с тишины. Подозрительной, неестественной тишины посреди ночи.

Я проснулась оттого, что не слышала привычного посапывания Тихона. Обычно он спал в своей корзинке, застеленной старым одеялом, уютно свернувшись клубочком и издавая звуки, похожие на работу очень маленького, очень счастливого трактора. Но сейчас было тихо.

— Гриш, — шепнула я, толкая мужа в бок. — Тихон молчит.

Гриша, спавший сном праведного монстра, мгновенно открыл глаза. В темноте они засветились тревожным янтарём.

— Как молчит? Совсем?

— Совсем.

Мы одновременно вскочили и бросились к корзинке. Она была пуста. Только скомканное одеяло и свежий погрыз на деревянном краешке.

— Тихон! — позвала я шёпотом, чтобы не разбудить остальных.

В ответ из темноты под кроватью раздалось странное сопение, перемежаемое каким-то скрежетом. Гриша мгновенно включил свою ночную «боевую» подсветку — глаза загорелись ярче, освещая пространство.

Под кроватью, в самом дальнем углу, сидел Тихон. Он был сосредоточен и явно чем-то занят. А рядом с ним валялись… остатки Фолиной любимой сухарницы. Той самой, жестяной, расписной, которую домовой берёг ещё от бабушки Гликерии.

— Ой, — сказала я.

— Ой, — эхом отозвался Гриша.

Тихон поднял на нас свою мордочку, и мы увидели ЭТО. Из его пасти, торчал… зуб. Клык. Маленький, остренький, но вполне себе настоящий монстрический клык. А рядом валялись ещё три, поменьше. И жестяная крошка от сухарницы.

— У него… — начала я.

— Зубы режутся, — закончил Гриша тоном приговорённого к казни.

В этот момент Тихон радостно улыбнулся нам своей новой клыкастой улыбкой, демонстрируя все четыре свеженьких зуба, и снова впился в остатки сухарницы.

— Надо спасать, что осталось, — скомандовала я, но было поздно.

Из своей каморки вылетел Фоля. Как он почуял беду сквозь сон — загадка, но домовые всегда чувствуют, когда страдают предметы их обожания.

— МОЯ СУХАРНИЦА! — завопил он таким голосом, будто прощался с жизнью. — КТО?!

Тихон, осознав, что его обнаружили, попытался спрятать остатки сухарницы за спину, но оттуда торчали только жестяные ошмётки. Он виновато посмотрел на Фолю, икая от испуга, и из его пасти выпал ещё один, только что отгрызенный кусочек.

Фоля схватился за сердце. Буквально. Он схватился за то место, где у него должно было быть сердце, и начал медленно оседать на пол.

— Фоля, не надо драм! — кинулась я к нему, но домовой был неукротим. — Пятьдесят лет! Пятьдесят лет она у меня! Ещё Лукерия её на ярмарке купила! А этот… этот зубастый… варвар!

Тихон, поняв, что совершил что-то ужасное, шмыгнул носом и… заплакал. Его слёзы были необычными — они светились в темноте бледно-голубым и пахли чем-то сладким, вроде карамели. От этого зрелища сердце разрывалось даже у меня, что уж говорить о Грише.

— Фоля, — строго сказал он. — У ребёнка зубы режутся. Он не со зла. Давай мы тебе новую сухарницу купим. Десять сухарниц!

— Десять! — всхлипнул Фоля, но его взгляд смягчился при виде плачущего Тихона. — А он… он что, плачет карамелью?

— Похоже на то, — я подхватила Тихона на руки, вытирая его сладкие слёзы. — Ну тише, тише, маленький. Мы не сердимся. Просто в следующий раз, когда зачешутся зубки, говори нам, хорошо? Мы найдём, что погрызть. Что-нибудь… не такое ценное.

Тихон шмыгнул носом (из носа брызнула пара карамельных искр) и уткнулся мордочкой мне в плечо.

— Ладно, — сдался Фоля, подходя и поглаживая Тихона по голове своей сморщенной ручкой. — Не убивайся так. Сухарница… дело наживное. А ты у нас один. Только в следующий раз, если зачешется, грызи вон Эйвена. Он старый, ему не жалко.

С печи донеслось возмущённое фырканье.

— Между прочим, я слышу!

— И хорошо! — огрызнулся Фоля, но беззлобно.

Шум разбудил остальных. В дверях показалась заспанная моя мама в бигуди и с половником (её верный спутник), а за ней величественная Морвения, которая даже спросонья умудрялась выглядеть как существо из высшего общества.

— Что случилось? — хором спросили обе.

— У Тихона зубы режутся, — объяснила я. — Съел сухарницу.

Моя мама мгновенно включила режим «бабушка-спасатель».

— Зубы? Ой, бедненький! У него же температура? Дай пощупаю! Морвения, у вас в Тенях есть детский парацетамол?

— В Тенях есть настойка из корня забвения, — задумчиво ответила та. — Но для маленьких её разводят в пропорции один к десяти. И добавляют мёд.

— Мёд у нас есть! — оживилась моя мама. — Фоля, тащи мёд! Воля, согрей воды, но не кипяток! Алиса, держи ребёнка, сейчас будем лечиться!

Через полчаса вся наша разношёрстная компания сидела на кухне. Тихон, укутанный в три одеяла, посасывал из бутылочки разведённую настойку корня забвения с мёдом и довольно жмурился. На столе перед ним лежала гора специально отобранных «погрызушек»: старые деревянные ложки, кусок коры, принесённый Эйвеном из леса, и даже пара камешков, которые Воля зачем-то прокипятил «для дезинфекции».

— Ну что, — подвела итог моя мама, когда Тихон наконец уснул у неё на руках. — Первый зуб — событие. Надо записать.

— Записать? — удивилась Морвения. — Конечно! У людей принято сохранять первый выпавший зуб. Или отмечать, когда первый прорезался. А у вас? — У нас… — Морвения задумалась. — У нас принято отдавать первый клык в Палату, для реестра.