Бывшие. Любовь с осложнениями - Саяна Горская

И, наверное, это хуже всего.

На глаза попадается карта Марины. Меня подбрасывает внутренне, нервный тремор расползается по телу.

Это ещё один вопрос, не терпящий отлагательств. Я и так долго тянула в надежде, что Марина одумается и согласится лечь на операцию, однако она решительно стоит на своём и отчаянно упирается, низводя все мои аргументированные доводы до уровня пыли.

Встаю из-за стола и, прихватив с собой карту пациентки, иду к Медведеву.

Дверь в его кабинет закрыта, но я не стучусь сразу — собираюсь с мыслями, делаю пару глубоких вдохов, считаю до трёх.

Соваться к нему без моральной подготовки — как выходить в ливень без зонта. Но откладывать тоже больше нельзя.

Стучусь.

— Войдите, — раздаётся неторопливое.

Олег Викторович сидит за столом, низко склонившись над стопкой документов. Не поднимая головы, так, словно только меня и ждал, кивает на кресло.

— Проходи, Женя.

Глаза у него на макушке что ли? Хотя я ничему уже не удивляюсь, Медведеву по долгу службы положено быть немного медиумом.

Сажусь и осторожно подсовываю ему под нос историю болезни.

— Олег Викторович, я насчёт Марины Фроловой.

Он приподнимает бровь.

— Это та, что с опухолью яичника?

— Да, хочу обсудить её случай.

Медведев сгребает карту. Намётанным взглядом пробегается по страницам, снимкам и биохимии крови. Неудовлетворенно качает головой.

— А что тут обсуждать? — Захлопывает карту, возвращая её на край стола. — Надо класть и как можно скорее.

— В этом и проблема. Пациентка отказывается от госпитализации и операции, пока мы не гарантируем ей сохранение детородных органов.

Медведев откидывается на спинку кресла, смотрит на меня с долей раздражения. Закладывает серьёзно руки на груди.

— Мы врачи, Женя, а не продавцы холодильников. Гарантий не даём, особенно в таких серьёзных случаях.

— Я прекрасно это знаю, но Марина настроена категорично. Она не подпишет согласие, если мы предложим только радикальную гистерэктомию.

— Нет, она отказывается потому, что ты плохо донесла до неё всю серьёзность рисков.

Гнев вспыхивает внутри, но я его подавляю.

— Я донесла. Подробно. Не раз. Она всё понимает, однако настаивает на сохранении матки.

— И ты поддерживаешь это безумие? — В голосе Медведева появляется сталь.

— Я считаю, что у неё есть шанс.

— Шанс на что? На рецидив? На ухудшение прогноза?

— На то, чтобы остаться женщиной в полном смысле этого слова.

Он устало и со вздохом потирает переносицу.

— Женя, а давай без эмоций? Это саркома. Агрессивная, с большим риском рецидива и высокой степенью малигнизации. Мы уберём матку, дадим ей лучшие шансы на выживание. Всё остальное — глупые иллюзии.

— Или возможность! Возможность сохранить детородные органы, если подойти к операции иначе!

— Если ты начнёшь «щадить» её репродуктивную систему, то получишь рецидив в течении года. Ты готова взять на себя такую ответственность?

— Я уже взяла.

— Ты врач, или мечтательница? Твоя задача — спасти пациентку, а не её гипотетическую возможность стать матерью. К тому же, ни один идиот не возьмётся за такую операцию.

— А если возьмётся? Я найду хирурга, который сможет отделить пояснично-крестцовое нервное сплетение, сама займусь органами малого таза. Это можно сделать! Можно рискнуть.

— И кто же согласится на такую авантюру? Ларионов? Так у него хватит мозгов, чтобы не лезть в это дело. А у тех, у кого мозгов не хватит — недостаточно навыков, чтобы провести такую сложную операцию.

— Я могу уговорить его. Он согласится, я уверена!

Медведев смотрит на меня долго, с прищуром. Молчит. Взвешивает что-то в своей посеребренной седыми волосами голове, и во мне вспыхивает надежда, что он даст мне добро.

Однако, надежда эта быстро гаснет, как только Медведев открывает рот.

— Не будь дурой, Женя, — с горечью. — Ещё раз поговори с этой Мариной и скажи, что у неё нет выбора.

— Но Олег Викторович…

— Без «но»! — Рычит, теряя остатки терпения. — Всё, разговор окончен! Иди, займись лучше чем-нибудь полезным! И поговори со своей пациенткой нор-р-рмально! А то устроили тут аттракцион невиданной щедрости! Мы — врачи, а не добрые волшебные феи! Ты уяснила, Титова?

Я сжимаю зубы, но не спорю дальше. Просто молча киваю и выхожу из кабинета, закрывая за собой дверь.

Если я не могу переубедить Медведева, значит, мне нужен тот самый идиот, который возьмётся за эту операцию.

Но главная проблема кроется как раз в том, что он вовсе не идиот. И я не представляю, что мне нужно будет сделать, чтобы уговорить его помочь мне…

Глава 27

Женя.

Стою перед дверью в кабинет Ларионова, вцепившись пальцами в холодную металлическую ручку.

Две недели.

Две недели без разговоров, без взгляда, без единого намёка на то, что между нами вообще что-то было.

Он отрезал меня ровно, чётко, без следов сомнений. Я сказала «нет» — и он принял это как окончательный приговор. А теперь мне нужно зайти и попросить его о помощи.

Могу представить, что он скажет и с какой издёвкой посмотрим мне в лицо. Однако меньше всего сейчас меня волнует собственная гордость и то, как по ней своими тракторными гусеницами проедется Богдан.

Пускай развлекается.

Пускай отпускает шуточки с сарказмом, лишь бы дал добро.

Потому что он — единственная надежда сейчас как для меня, так и для Марины.

Стучусь.

— Войдите, — раздаётся ровный и бесстрастный голос.

Я вдыхаю поглубже и захожу.

— Привет. Ты занят?

Перекатываюсь нервно с пятки на носок. Меня вытягивает в струну — словно кто-то тянет вверх ниточку, привязанную прямо к моей макушке.

— Как видишь, — разводит Богдан руками, указывая на стол, заваленный бумагами. — Что-то хотела?

— Хотела.

— Это срочно? Потому что я…

— Мне нужна твоя помощь.

Богдан хмурится, пригвождая взгляд к карте Марины, которую я конвульсивно сжимаю в пальцах. Протягивает молча ладонь.

Передаю карту ему.

Он погружается в чтение, рассматривает снимки и изучает результаты анализов, как это делал Медведев несколько минут назад.

— Тут всё однозначно. Чего именно от меня ты хочешь? Сочувствия? Соболезнований? Бумажных платочков?

— Я хочу, чтобы ты оперировал эту пациентку вместе со мной.

— Оригинально, — он откладывает карту в сторону, поднимает на меня глаза. — Это жест отчаяния? В больнице больше никого не осталось?

— Богдан…

— Нет, серьёзно. Ты две недели избегала меня, а теперь приходишь и просишь тебе помочь. Как это называется?

— Это называется «не придавать личному значения, когда речь о пациенте».

— А ты умеешь? Не придавать значения.

Я молчу. Чувствую себя школьницей, которую вызвали в кабинет директора для того, чтобы устроить выволочку.

— Видишь? — Усмехается Богдан, но в глазах нет ни тени веселья. — Ты умеешь только делать