Жена, которую захотели двое - Злата Нова

слабость. Это было про странное, тёмное облегчение. Как будто, опускаясь перед ним, она наконец переставала защищать ту часть себя, которая уже давно просила именно такой власти.

Виктор смотрел на неё сверху вниз долго, молча. Потом провёл рукой по её волосам, собрал их в кулак на затылке, не больно, но крепко, и от этого Анна едва слышно выдохнула. Он заметил этот звук и усмехнулся без радости.

— Вот. Теперь ты честная.

Она ненавидела его за это спокойствие. И за то, что именно в эту секунду чувствовала не стыд, а возбуждение.

То, что происходило дальше, было тяжёлым, густым и темнее всего, что у них было раньше. Виктор не давал ей уйти в романтику, не позволял прятаться за красивыми словами. Он подчинял её не болью, а точностью. Тем, как говорил с ней. Тем, как заставлял смотреть на него. Тем, как не давал ей отворачиваться от собственного желания.

Он посадил её на край стола, потом снова поставил на ноги, снова развернул к себе, будто хотел почувствовать, в какой именно позе её стыд становится самым сладким. Каждый его жест был властным, но не хаотичным. Он не терял голову. Он вёл её туда, где она уже не могла делать вид, что всё ещё контролирует себя.

— Скажи, что тебе это не нравится, — тихо произнёс он у её губ.

Анна закрыла глаза.

— Не могу.

— Почему?

Она судорожно вдохнула и всё-таки ответила:

— Потому что нравится.

Виктор кивнул так, будто именно этого признания ждал дольше всего. Потом его ладонь снова легла ей на шею, чуть крепче, чем раньше, только как знак. Напоминание. Кто сейчас ведёт, а кто идёт следом.

— Хорошая девочка, — сказал он неожиданно грубо. — Наконец-то не врёшь.

От этого у неё вспыхнуло всё внутри. Не от самой фразы, а от того, как чудовищно точно она попала в её тёмную потребность — не быть хорошей на самом деле, а услышать это от мужчины, который видит её грязные желания и не отворачивается от них.

Анна уже не спорила. Уже не просила смягчить. Не говорила «не надо» тем голосом, в котором сама же оставляла лазейку. Она позволяла ему вести себя всё жёстче, позволяла подчинять себя не только телом, но и словом, взглядом, интонацией. И именно это пугало сильнее всего.

С Лёшей она могла быть красивой и потерянной. С Виктором она становилась тёмной. Не хуже, не ниже, а просто другой — той женщиной, которой нравится, когда её желание обнажают без жалости.

Когда первая сильная волна прошла по ней, Анна зажмурилась и стиснула зубы так, что заболела челюсть. Слёзы выступили на глазах почти сразу. Виктор не дал ей спрятать лицо, поднял его за подбородок и заставил смотреть.

— Нет, — сказал он. — Ты сама этого хотела. Смотри.

И она смотрела. На него. На себя в отражении чёрного окна. На свою дрожь, на собственные губы, на слёзы, которые текли не от боли, а от слишком сильного, тёмного удовольствия. Именно в этот момент Анна впервые по-настоящему поняла, что её пугает не Виктор.

Её пугает то, что рядом с ним ей нравится быть не только желанной.

Ей нравится быть использованной его властью. Нравится быть в чём-то грязной, неприличной, выйти за ту грань, где женщина уже не только любит, страдает и сомневается, но ещё и хочет, чтобы её вели жёстко и безжалостно честно.

Вторая волна накрыла её ещё сильнее. Анна всхлипнула, потом ещё раз, а потом уже не удержала слёз. Тело дрожало так, будто она и правда вот-вот рассыплется. Виктор прижал её к себе, но не для утешения, а чтобы она не убежала из этого состояния слишком рано.

— Вот такая ты настоящая, — сказал он ей в висок. — Не верная жена, не хорошая девочка, не примерная сотрудница. А мокрая, тёмная, замужняя женщина, которой нравится, когда её берут всерьёз.

Эта грубость обожгла её. И именно она добила окончательно.

Анна заплакала уже открыто, без красивой сдержанности, с дрожью во всём теле, с ощущением, что внутри сорвалось что-то очень давнее. Она не знала, от чего эти слёзы сильнее — от удовольствия, от стыда или от страшного облегчения, что кто-то наконец назвал её желания такими, какие они есть.

Когда всё закончилось, Виктор не говорил ничего несколько минут. Он просто стоял рядом, давал ей прийти в себя, потом подал стакан воды и помог поправить платье. Этот простой, почти деловой жест после всего тёмного, что между ними было, почему-то оказался почти нежным.

Анна сидела на краю стола, не поднимая глаз.

— Ты ненавидишь меня? — спросила она глухо.

— Нет, — ответил он сразу. — Я просто не позволяю тебе обманывать саму себя.

Она усмехнулась сквозь слёзы.

— Это, по-твоему, лучше?

— Да, — спокойно сказал Виктор. — Потому что теперь ты хотя бы знаешь, кто ты, когда перестаёшь играть в хорошую.

Эти слова остались с ней даже тогда, когда она вышла из кабинета, спустилась в лифте и села в машину. В салоне было тепло, за окном тянулся вечерний город, а у неё всё ещё дрожали руки.

Глава 17. Муж начинает замечать

После Лёши и Виктора Анна уже не умела выглядеть прежней, даже когда очень старалась. Дело было не только в платьях, не только в белье, не только в помаде, которую она теперь наносила чуть медленнее и внимательнее, чем раньше. Изменилось что-то глубже. Она стала двигаться иначе, смотреть иначе, даже молчать иначе.

Это началось не специально. Сначала она просто перестала прятаться в бесформенных свитерах и тёмных юбках, которые годами казались ей безопасными. Потом вдруг поняла, что ей нравится ощущать ткань на талии, видеть в зеркале линию груди, замечать, как мужчины оборачиваются не из вежливости, а потому что не могут не обернуться. И чем сильнее она это чувствовала, тем меньше в ней оставалось той старой Анны, которая всё время пыталась стать удобнее и незаметнее.

В тот вечер она особенно долго собиралась домой после работы. Виктор в этот день почти не касался её даже взглядом, Лёша написал только одно короткое «Скучаю по тебе», и от этой сдержанности обоих внутри у неё стоял тяжёлый, тёплый голод. Она ехала домой и почему-то заранее знала, что Дмитрий посмотрит на неё иначе.

На ней было тёмное платье, мягкое, узкое в талии, с длинными