Жена, которую захотели двое - Злата Нова

— Для кого бы ты ни старалась, — сказал он, — я всё равно смотрю на тебя и думаю, что ты безумно красивая.

Она закрыла глаза на секунду. Ей хотелось ответить что-то правильное, утешить его, поцеловать, прижаться, может быть, даже попытаться снова вернуть между ними то, что они так долго теряли. Но вместе с этим она слишком ясно чувствовала другую правду: его слова тронули её, да. Но не так, как должны были тронуть женщину, которая ещё полностью принадлежит своему браку.

— Дим...

— Только не говори сейчас, что я всё придумал, — попросил он тихо. — Я не дурак.

Анна открыла глаза. Он стоял перед ней уставший, хороший, родной, с болью, которую ещё не умел назвать. И в эту секунду ей стало почти невыносимо от того, что она всё ещё любит его. Если бы не любила, было бы проще.

— Я ничего не хочу от тебя сейчас, — сказал Дмитрий. — Ни объяснений, ни клятв. Просто скажи честно. Ты счастлива?

Вопрос оказался неожиданным. Она ждала ревности, обвинения, хотя бы прямого «у тебя кто-то есть». Но он спросил не это.

Ты счастлива?

Анна молчала слишком долго. И уже этим выдала больше, чем хотела.

— Понятно, — сказал он наконец.

— Нет, — быстро ответила она. — Не понятно. Всё не так просто.

— Я вижу.

Он убрал руку с её талии и отступил на шаг. Этого шага оказалось достаточно, чтобы кухня снова стала обычной кухней, а между ними вернулась их старая дистанция. Только теперь она уже не казалась привычной. Она казалась страшной.

— Прости, — сказала Анна почти автоматически.

Дмитрий посмотрел на неё с усталой нежностью.

— Вот этого я и боюсь больше всего, — тихо произнёс он. — Что ты всё чаще смотришь на меня так, будто уже передо мной виновата.

Глава 18. Безумие

Это началось как цепочка срывов, слишком частых, слишком сладких, слишком коротких, чтобы Анна успевала отдышаться между ними.

С Лёшей всё было про вспышку. Он мог написать утром: «Я у офиса. Выйди на пять минут», и эти пять минут превращались в десять, в пятнадцать, в тяжёлое дыхание в машине, в растрёпанные волосы, в дрожащие пальцы, когда она потом поднималась в лифте и делала вид, что просто опаздывает на планёрку. Он не умел хотеть её спокойно. С ним всё всегда начиналось быстро и горело до темноты в глазах.

С Виктором было иначе. Он не писал лишнего, не требовал, не напоминал о себе без нужды. Но мог весь день держать её одним взглядом через стол на совещании, одной сухой фразой в переписке, одним коротким: «Зайдите после шести». И к вечеру Анна уже чувствовала себя так, будто всё её тело живёт в ожидании именно этого голоса, именно этой двери, именно этой взрослой, тяжёлой власти, которая делала её слабой почти без прикосновений.

Сначала она ещё пыталась притворяться перед собой, что это временно. Что просто слишком долго была пустой, а теперь, когда в неё разом вошло столько мужского желания, её качнуло сильнее обычного. Но дни шли, и качка не проходила. Наоборот, становилась привычной.

Понедельник — Лёша утром, жадный, сонный, злой от ревности к Виктору. Вторник — Виктор вечером, спокойный, тёмный, как будто специально стирающий с неё следы чужого тепла. Среда — переписка с одним, рабочее совещание с другим, и весь день она ходит как натянутая струна, едва сдерживая дрожь под одеждой. Четверг — Лёша у неё во дворе, всего на двадцать минут, но после этих двадцати минут она весь день сидит за компьютером с горящими щеками и не слышит половины того, что ей говорят. Пятница — номер отеля, полутёмный свет, Виктор, который даже пальто не помогает ей снять сразу, а сначала долго смотрит, как будто хочет, чтобы она сама прочувствовала, во что превращается.

Это уже нельзя было назвать случайностями.

Это было безумием. Медленным, сладким, выматывающим безумием, в котором не было ни минуты настоящего покоя.

Анна стала хуже спать. Даже когда рядом лежал Дмитрий и ровно дышал во сне, её тело не отпускало. Стоило закрыть глаза, как внутри снова поднималась та же тяжёлая, горячая волна. Она могла проснуться среди ночи просто от мысли о том, как Лёша вжимал её в сиденье машины утром, или от одного воспоминания о голосе Виктора у самого уха. Иногда ей казалось, что она уже не спит по-настоящему, а только проваливается в короткие тёмные паузы между приступами желания.

Дмитрий сначала думал, что это работа. Она и правда стала раздражительнее, рассеяннее, иногда отвечала невпопад, смотрела на экран телефона слишком долго, вздрагивала от обычных сообщений. Он спрашивал, всё ли в порядке, а Анна кивала, говорила, что просто устала, что новый проект выматывает, что осень всегда действует на неё тяжело.

Это были удобные объяснения. Слишком удобные.

На самом деле она жила так, будто внутри неё кто-то постоянно повернул жар сильнее, чем нужно. Утром она выбирала бельё не потому, что планировала что-то конкретное, а потому, что уже не могла не думать о том, как его снимут. Перед работой красила губы медленнее, чем раньше. В лифте бизнес-центра невольно проверяла своё отражение. Даже походка изменилась: стала мягче, медленнее, опаснее. И чем сильнее она это замечала, тем тяжелее становилось возвращаться домой, к ужину, к вопросам Дмитрия про супермаркет и счёт за интернет.

Лёша всё чаще бесился. Ему было мало этих коротких встреч, мало её рваных обещаний, мало того, что она приезжает, сгорает и снова исчезает в свою правильную жизнь.

— Я так больше не могу, — сказал он однажды, когда они сидели в его машине на подземной парковке, и у неё ещё дрожали пальцы на ремне сумки. — Ты приходишь ко мне как пожар, а потом уезжаешь домой и, наверное, варишь мужу ужин.

— Не надо, — устало сказала Анна.

— А что не надо? Правду?

Он повернулся к ней, и в его глазах была уже не только жадность, но и усталость мужчины, который понял, что женщину нельзя делить без боли.

— Ты же не моя, — сказал он глухо. — Но и не его уже до конца. И от этого меня просто рвёт.

Анна не нашла, что ответить. Потому что он был прав, а