Графиня Воронцова - Алексей Сергеевич Фирсов

в 1790 году, этот полный сил мужчина умрет в возрасте сорока восьми лет от туберкулеза, сломленный, разочарованный, приказав выбить на своем надгробии страшную эпитафию: «Здесь покоится Иосиф, у которого ничего не вышло».

Когда аудиенция подошла к концу, император лично проводил нас до дверей салона.

— Граф, ваша супруга — не только украшение этого вечера, но и редкая обладательница поистине мужского, аналитического ума, — с искренним уважением сказал Иосиф, целуя мне руку. — Надеюсь, вы задержитесь в Вене. Мне бы хотелось продолжить наши беседы.

— Ваш город пленил нас, Ваше Величество, — склонилась я в реверансе.

Мы покинули Хофбург, когда на Вену уже опустились густые, прохладные весенние сумерки. Архип ждал нас у дворцовых ворот с наемным, добротным венским экипажем — наши парадные кареты мы берегли для дальних переездов.

Я откинулась на мягкую кожаную спинку сиденья. Внутри экипажа было темно, лишь свет уличных масляных фонарей изредка выхватывал из полумрака профиль моего мужа. Василий Петрович молчал, явно прокручивая в голове состоявшийся политический разговор.

Я смотрела в окно на мелькающие силуэты венских зданий, и чувство горькой, неотвратимой исторической фатальности тяжелым камнем легло мне на грудь. Я видела человека, который так хотел изменить мир к лучшему, и знала, что этот мир его убьет.

— Печально, что ему не суждено долго править, — тихо, со вздохом произнесла я, глядя в темноту за окном. Слова вырвались сами собой, не спросив разрешения у моего рассудка.

Тишина в карете внезапно стала звенящей.

Василий Петрович медленно повернул ко мне голову. Даже в полумраке я почувствовала, как цепко, пронзительно и остро вспыхнул его взгляд.

— Что вы сказали, милая? — его голос прозвучал очень ровно, но в этой ровности скрывалась сталь.

Я мысленно прикусила себе язык. Черт возьми! Моя излишняя расслабленность в обществе мужа сыграла со мной злую шутку.

Я повернулась к нему, постаравшись придать лицу самое безмятежное и легкомысленное выражение.

— Ничего, мой дорогой, — я мягко накрыла его руку своей. — Просто мысли вслух. Наш император выглядит таким уставшим и бледным, он так много работает... Право, при таком образе жизни трудно сохранить здоровье на долгие годы. Женские страхи, не обращайте внимания.

Граф Воронцов не ответил.

Он не отдернул руку, но его пальцы на мгновение сжались, ответив на мое прикосновение чуть крепче обычного. Он смотрел на меня еще несколько долгих секунд, прежде чем снова отвернуться к своему окну.

Василий Петрович ничего не сказал. Но я знала своего умного, циничного мужа. Он вспомнил. Он вспомнил наш визит в парижское предместье Пасси. Вспомнил, как я предрекла Бенджамину Франклину рождение заокеанской империи, и как уверенно советовала скупать американские долги. И вот теперь — случайно оброненная фраза о скором конце правителя, который сейчас был в самом расцвете сил.

Мой муж был слишком умен, чтобы поверить в глупое женское предчувствие. И слишком деликатен, чтобы устроить мне допрос прямо сейчас.

Колеса экипажа мерно стучали по венской брусчатке, увозя нас к нашему временному дому. Тайны между нами становилось всё труднее прятать, и я чувствовала, что однажды мне придется рассказать этому человеку всё

глава тридцать седьмая

Глава 37. Тень императрицы и молчание Кассандры

Наше пребывание в блистательной Вене, изначально планировавшееся как короткая светская остановка, растянулось еще на две полные недели.

После нашей случайной встречи на парковой аллее и последующего приема, император Иосиф II явно проникся к Василию Петровичу глубоким уважением. За эти четырнадцать дней мы еще дважды удостаивались чести приватных бесед с соправителем империи Габсбургов. Граф Воронцов стал для Иосифа кем-то вроде неофициального, но крайне авторитетного консультанта по русским делам, а я умело играла роль просвещенной и внимательной слушательницы, изредка вставляя реплики, которые лишь подчеркивали дипломатический гений моего мужа.

Но подлинным апогеем нашего венского вояжа стала аудиенция, на которой присутствовала сама Мария-Терезия.

Матриарх Европы. «Теща континента», как ее в шутку называли за то, что она умудрилась рассадить своих многочисленных дочерей по тронам крупнейших государств, включая ту самую французскую Марию-Антуанетту.

Встреча проходила в роскошных, но нарочито строгих покоях Шенбрунна. Когда мы вошли в зал, я почувствовала, как меняется сама плотность воздуха. Если Иосиф был сгустком нервной, новаторской энергии, то его мать была скалой.

Мария-Терезия сидела в массивном кресле, больше похожем на трон,мягкая подушка под ногами,по слухам императрица мучилась от боли в ногах. Грузная, властная женщина, облаченная в пышное платье,только черная вуаль на голове означала черный вдовий траур, который она не снимала со дня смерти своего обожаемого мужа Франца I Стефана. В ее тяжелом, оценивающем взгляде, устремленном на нас, читался колоссальный политический опыт и железная, несгибаемая воля, спасшая эту империю от распада.

Она говорила медленно, веско, с истинно монаршим достоинством.

Я сделала безупречный, глубокий реверанс и, подняв глаза, встретилась с ней взглядом. Императрица милостиво кивнула мне, очевидно, оставшись довольной моей скромностью и отсутствием парижской легкомысленности в наряде.

Пока Василий Петрович обменивался с ней изысканными политическими любезностями, я стояла чуть позади, сохраняя на лице выражение кроткой и почтительной внимательности.

А внутри меня бушевала буря.

Мой мозг Алисы из двадцать первого века кричал, подкидывая исторические факты. Я смотрела на эту великую, грозную правительницу, перед которой трепетала половина Европы, и отчетливо знала: ее время истекает. Ей оставалось жить всего около полутора лет. Осенью следующего, 1780 года, ее добьет простуда, и она уйдет в небытие, оставив Иосифа один на один с его невыполнимыми реформами.

Слова сами рвались с языка. Мне так хотелось предостеречь ее, посоветовать поберечь здоровье, не выходить на холодный ветер...

Но я стиснула челюсти так крепко, что у меня свело скулы.

«Молчи, дура! — жестко приказала я сама себе. — Просто молчи и улыбайся».

Моя недавняя обмолвка в карете по поводу Иосифа послужила мне отличным, отрезвляющим уроком. Граф Воронцов и так уже смотрел на меня с легким, настороженным подозрением, складывая в уме мои политические и исторические «предчувствия». Если я сейчас брякну что-нибудь о скорой смерти великой Марии-Терезии, меня сочтут либо сумасшедшей, либо опасной ведьмой.

Мне совершенно не улыбалось прослыть графом Сен-Жерменом в юбке! Хватит с Европы мистических авантюристов, которые якобы живут по триста лет и предсказывают будущее. Я — графиня Воронцова, богатая, счастливая женщина, а не штатная Кассандра восемнадцатого века, накликивающая беды на коронованные головы! Тем более, как известно из мифов, Кассандре ее дар провидения счастья не принес — ей