Графиня Воронцова - Алексей Сергеевич Фирсов

и плаха за государственную измену в случае неудачи. Вот тогда пальцы действительно дрожали от холода, когда мы вели гвардию сажать на престол государыню Екатерину. Осечка в тот день стоила бы жизни не мне одному — она бы стоила головы всей России.

Он замолчал, снова превращаясь в привычного, ироничного и бесконечно дорогого мне графа Воронцова. Он пригубил вино, а я смотрела на него и понимала, что под всеми этими напудренными париками, кружевами и цитатами из Вольтера в моем муже живет настоящий, матерый волк, который зубами вырвал свое право на эту спокойную итальянскую весну. И рядом с таким волком мне не были страшны никакие катаклизмы восемнадцатого столетия.

глава тридцать первая

Глава 31. Неаполитанский тир и эхо дуэлей

Солнце стояло высоко, заливая окрестности Неаполя слепящим, густым светом, когда наш экипаж выбрался за городскую черту. Мы направлялись к уединенному каменистому побережью, где высокие скалы надежно скрывали нас от любопытных глаз местных пастухов. Василий Петрович, сегодня необычайно оживленный, распорядился прихватить ящик с новыми «игрушками» из Версаля.

Место для стрельбища мы выбрали идеальное: отвесная стена серого туфа и узкая полоска пляжа, усыпанная выброшенными прибоем обломками скал. Граф выбрал одну из пустых бутылок из-под тосканского вина, поставил её на вершину плоского валуна шагах в ста от нас и с профессиональной небрежностью отошел в сторону.

— Ну что, графинюшка, покажете, на что способны? — с легкой усмешкой спросил он, протягивая мне один из заряженных пистолетов.

Я взяла оружие. Руки привычно легла на рукоять, а глаз, привыкший в прошлой жизни к прицелам и мониторам, мгновенно поймал линию горизонта. Я не стала вскидывать руки сразу. Сначала глубокий вдох, выдох, выравнивание стойки, как учили когда-то инструкторы в тире… хотя нет, учили меня совсем другие люди, но мышечная память оказалась на удивление крепкой.

Я плавно подняла пистолет. Мушка замерла на фоне прозрачного стекла. Время словно растянулось, превратившись в вязкий кисель. Мягкое нажатие на спусковой крючок.

Бах!

Сухой, резкий выстрел эхом разнесся над заливом, напугав стаю чаек. В ту же секунду бутылка на камне разлетелась на сотню сверкающих осколков, словно от удара невидимого молота.

Тишина, наступившая после звона битого стекла, была абсолютной. Василий Петрович медленно опустил лорнет, который он привык приставлять к глазу в особо любопытных случаях, и посмотрел на меня с нескрываемым, неподдельным изумлением. Его рот был слегка приоткрыт, а в глазах читался такой восторг, какого я не видела даже во время обсуждения редких монет.

— Ста шагах... — пробормотал он, подходя ко мне и забирая пистолет. — С первого раза, с такой дистанции... Анна, где вы научились так владеть стволом? Это же уровень мастера!

Он засмеялся — искренне, по-мальчишески, — и, не удержавшись, притянул меня к себе, коротко поцеловав в висок.

— Я бы взял тебя в драгуны, душа моя! Клянусь всеми святыми, если бы ты оказалась в моем полку под Цорндорфом, мы бы не просто пруссаков гнали — мы бы взяли Берлин за один вечер!

-Хочу еще.-сказала я и игриво подула в ствол пистолета.

На обратном пути в Неаполь, когда карета мерно покачивалась на ухабах, а вечернее солнце окрашивало море в цвет спелого граната, граф заметно притих. Он долго смотрел в окно, а потом, словно продолжая какой-то свой, давний разговор с самим собой, нарушил тишину.

— Знаешь, — тихо сказал он, постукивая тростью по кожаному сиденью. — Сегодняшняя стрельба напомнила мне о вещах, которые я старался забыть. О дуэли с поручиком Кравцовым. Это было еще до моего отъезда в дипломатию, в самом начале гвардейской службы.

Я внимательно слушала, боясь прервать его поток воспоминаний.

— Мы стрелялись на пистолетах, как положено, — продолжал он, глядя куда-то сквозь стенку кареты. — Барьер, десять шагов. Утро было серое, холодное, как в преисподней. Оба промазали. Пули ушли в пустоту, и секунданты бросились нас мирить.

— Из-за женщины? — спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно.

Василий Петрович криво усмехнулся.

— Если бы... В том-то и дело, что я был тогда изрядно пьян. Мы пили всю ночь в английском клубе, и какая-то глупая фраза, брошенная через плечо, превратилась в смертельный вызов. Причин я не помню до сих пор, как ни старался восстановить в памяти тот вечер. Но я навсегда запомнил звук... — он на секунду замолчал, и его лицо помрачнело. — Я помню, как скрипел морозный снег под моими ботфортами, когда мы сходились. Этот звук был страшнее любого выстрела. Он врезается в память так, что никакой пороховой дым его не вытравит.

Он посмотрел на свои руки, лежащие на коленях.

— Тогда я понял, Анна: стреляться из-за пустяка — занятие для безумцев или для тех, кому жизнь опостылела. С тех пор я поклялся себе, что буду использовать сталь и свинец только для защиты, а не для развлечения. Ты сегодня показала мне, что умеешь обращаться с этим оружием с куда большей холодностью и точностью, чем я в свои двадцать. И, честное слово, мне от этого стало даже как-то спокойнее.

Он накрыл мою ладонь своей, и я почувствовала, как сильно сжимаются его пальцы. В этом жесте было признание того, что теперь мы — одна команда, два человека, знающих цену выстрела, и что наши жизни, такие разные и такие странно переплетенные, теперь защищены не только его опытом, но и моей меткой рукой.

глава тридцать вторая

Глава 32. Неаполитанская Венера и уроки свободы

Июль в Неаполе наступил внезапно, принеся с собой марево, от которого плавились камни и вяли цветы в садах. Воздух стал густым, тяжелым, пропитанным солью и запахом разогретой земли. Даже на террасе нашей виллы, где всегда гулял ветерок, дышать было трудно.

Мы сидели в гостиной, я лениво обмахивалась веером, когда не выдержала:

— Василий Петрович, я больше не могу. Я мечтаю только об одном — окунуться в море. Смыть с себя эту пыль и жару.

Граф, который в этот момент пытался сосредоточиться на чтении депеш из Петербурга, удивленно поднял взгляд. Его брови поползли вверх, а на лице появилось выражение искреннего недоумения.

— Искупаться? В море? Что за блажь, душа моя? Это же опасно, да и прилично ли графине Воронцовой лезть в пучину, как какой-нибудь неаполитанской рыбачке? К тому же,