Графиня Воронцова - Алексей Сергеевич Фирсов

Французская почта работала с перебоями из-за вечных волнений на дорогах, но когда тяжелый ящик из темного махагони наконец доставили на нашу неаполитанскую виллу, я поняла, что ожидание того стоило. Курьер, прибывший прямо из Ливорно, передал посылку Жозефу с такими предосторожностями, словно внутри находились как минимум сокровища Лореттанской богоматери.

Василий Петрович принял посылку в своем кабинете. Когда он откинул тяжелую латунную защелку и поднял крышку, я не удержалась и заглянула ему через плечо. На синем бархатном ложе, плотно прижавшись друг к другу, покоилась пара дуэльных пистолетов работы версальского мастера-оружейника Жана-Батиста Лароша.

Мой внутренний аналитик из двадцать первого века, воспитанный на боевиках и полимерных «Глоках», не мог не признать: это было произведение искусства. Идеально подогнанное ложе из комлевого ореха, изящно изогнутые рукояти, покрытые тончайшей сетчатой насечкой против скольжения, и матовые, вороненые стволы, украшенные лаконичной серебряной всечкой. В отдельных ячейках коробки аккуратно расположились аксессуары: пороховница из воловьего рога с серебряным дозатором, стальная пулелейка, шомпол и запасные кремни. Они выглядели обманчиво безобидно. Словно дорогие, изящные игрушки для капризного аристократа.

Я протянула руку и аккуратно, заставив себя не коснуться спускового крючка, подняла один из пистолетов. Оружие оказалось на удивление тяжелым, с идеальным балансом — ствол словно сам находил мишень, продлевая линию руки. Воздух в кабинете тут же напитался острым, специфическим запахом ружейного масла и дорогого дерева.

— Дорогой, это для дуэлей? — спросила я, поворачивая оружие в руках и разглядывая клеймо мастера.

Василий Петрович, мягко улыбнувшись, забрал у меня смертоносную игрушку и бережно вернул её на бархат.

— И для них тоже, Аннушка. Нашему брату-дипломату в Европе иногда приходится отстаивать честь на рассвете. Но в нынешние смутные времена это больше для самозащиты. Мир стремительно сходит с ума, и доброе слово, подкрепленное парой версальских стволов, звучит куда убедительнее.

Я вспомнила нашу недавнюю встречу с венецианскими бандитами и мысленно согласилась с мужем. В восемнадцатом веке безопасность — это не полиция по вызову, а твоя собственная готовность стрелять на поражение.

— Научи меня их заряжать, — неожиданно для самой себя попросила я, глядя мужу прямо в глаза.

Василий Петрович заметно удивился. Его брови взлетели вверх, а в серых глазах промелькнуло мимолетное замешательство — светские дамы его эпохи обычно падали в обморок от одного вида пороха, предпочитая, чтобы их защищали мужчины. Но, вспомнив, с кем имеет дело, граф лишь понимающе усмехнулся.

— Что ж... похвальное стремление для графини. Слушай внимательно и запоминай, душа моя. Это может спасти тебе жизнь.

Он со сноровкой, которая показалась мне почти сверхъестественной, взял пороховницу. Вжик — отмеренная порция черного крупнозернистого пороха перекочевала в ствол. Из кожаного мешочка граф достал круглую свинцовую пулю, завернул ее в промасленный тканевый пластырь-кругляк и вставил в дуло. Перевернув шомпол, он парой резких, точных движений вогнал пулю до самого казенника. Замковая часть щелкнула, встав на предохранительный взвод. Василий Петрович сыпанул щепотку мелкого затравочного пороха на полку, закрыл огниво и взвел курок.

Вся процедура заняла у него от силы секунд двадцать. Ни одного лишнего движения, никакой суеты. Чистая геометрия и безупречный автоматизм.

— Это огромный опыт сказывается, — уважительно протянула я, под впечатлением от увиденного. — Мой внутренний хронометрист поражен. Вы делаете это быстрее, чем я успеваю сообразить.

Граф лишь загадочно улыбнулся, пряча оружие обратно в ящик.

— Настоящий опыт, Анна, нарабатывается не в тиши кабинетов.

Полноценный ответ на этот намек я получила чуть позже, уже за ужином. Мы сидели на открытой террасе нашей виллы. На столе в серебряных подсвечниках оплывали восковые свечи, их подрагивающие огоньки отражались в бокалах с терпким Кьянти. Из порта доносился ленивый шум прибоя, а прохладный вечерний ветер шевелил ветви бугенвиллий.

Василий Петрович сегодня был настроен на редкую для него откровенность. Размягченный хорошим вином и уютом итальянского вечера, он внезапно начал рассказывать о своей молодости — о тех временах, когда он еще не носил шелковых камзолов дипломата, а его плечи стягивал тяжелый суконный мундир.

— Опыт, говоришь?.. — негромко произнес он, крутя в пальцах хрустальную ножку бокала. — В пятидесятых годах, во время Семилетней войны, мне довелось командовать драгунским полком. Мы тогда знатно потрепали пруссаков под Гросс-Егерсдорфом и Цорндорфом. Знаешь, что такое кавалерийская рубка, Анна? Это когда вокруг тебя стоит сплошной, оглушительный рев, земля дрожит от тысяч копыт, а воздух становится серым и горьким от порохового дыма. Ты не видишь ничего дальше трех шагов. Только чужие палаши, летящие в твою сторону, и безумные глаза вражеских лошадей. В такой круговерти у тебя есть только один шанс выжить — успеть перезарядить пистолет в седле одной рукой, пока вторая держит поводья. Ошибся на полдюйма, просыпал порох мимо полки — и ты труп.

Я слушала его, затаив дыхание. Перед моими глазами оживали страшные страницы учебников истории, которые в прошлой жизни казались лишь сухими строчками. Я посмотрела на его ухоженные, холеные руки с массивным перстнем и попыталась представить, как эти самые пальцы сжимали окровавленный палаш, прорубая дорогу сквозь прусскую пехоту.

— Это страшно, — тихо сказала я, чувствуя, как по коже пробежали мурашки, несмотря на теплый неаполитанский вечер. — Идти в такую атаку...

Василий Петрович медленно поставил бокал на скатерть. Его лицо, освещенное колеблющимся пламенем свечи, внезапно показалось мне отлитым из гранита. Вся его светская расслабленность испарилась, уступив место жесткой, хищной силе человека, который вершил историю Империи.

Он посмотрел на меня своим фирменным, пронзительным взглядом, от которого у зарубежных послов обычно пересыхало в горле.

— В атаку идти не страшно, Аннушка. Там все решает азарт и верный конь. Страшно было в июне шестьдесят второго года. Когда мы, несколько офицеров, шли с точно такими же заряженными пистолетами в карманах прямиком в Зимний дворец. Вокруг — колеблющиеся полки, верные Петру Третьему, впереди — полная неизвестность