Графиня Воронцова - Алексей Сергеевич Фирсов

class="p1">Здесь, в цветущей весенней Италии, под боком у дремлющего вулкана, я впервые за всю свою сумасшедшую историю попаданки чувствовала себя абсолютно свободной. Мой фиктивный, расчетливый брак обернулся самым надежным и теплым союзом, о котором можно было мечтать. Калейдоскоп итальянских впечатлений, разбавленный флорентийским мошенничеством, венецианскими брави и римскими фальшивками, сложился в идеальный, безупречный узор моей новой жизни.

глава двадцать восьмая

Глава 28. Неаполитанский кулуарный этикет и ревность бледной моли

Наше пребывание на роскошной вилле в Неаполе было бы абсолютно идеальным, если бы не суровая необходимость отдавать дань дипломатическому протоколу. Поскольку Василий Петрович был величиной мирового масштаба, весть о нашем прибытии мгновенно долетела до Палаццо Реале. Избежать официального визита ко двору Бурбонов было решительно невозможно.

Королевский двор Неаполя и Обеих Сицилий оказался весьма специфическим местом, разительно отличавшимся от утонченного Версаля и прагматичной Вены. Если Версаль пах духами и тонкими интригами, то здесь, казалось, сквозь помпезность южного барокко явственно проступал запах жареной рыбы и конского пота.

Когда нас ввели в малый тронный зал, мой внутренний аналитик из двадцать первого века немедленно включил режим сканирования и выдал краткое резюме: полнейшее эстетическое разочарование.

Король Фердинанд IV явился перед нами во всем своем сомнительном величии. Это был на редкость некрасивый, непропорционально длинный и на удивление скучный тип. С его огромным носом-плюхой, за который подданные ласково звали его Назоне (Носач), и вялыми, какими-то развинченными движениями, он больше походил на долговязого рыночного торговца, которого шутки ради нарядили в расшитый шелком камзол. Известный своей фанатичной страстью к охоте и полным пренебрежением к государственным делам, Фердинанд производил впечатление человека, у которого в голове вместо мыслей перекатываются лишь охотничьи дробины.

Рядом с ним восседала его супруга, королева Мария Каролина. И вот тут мой мозг попаданки окончательно споткнулся. Помня ослепительную, магнетическую красоту её родной сестры, французской королевы Марии-Антуанетты, перед которой я замирала в Версале, я ожидала увидеть хотя бы отдаленное семейное сходство. Увы! Генетика Габсбургов на этот раз жестоко отдохнула.

Каролина была гораздо ниже ростом, плотная, с блеклыми чертами лица и совершенно лишенная той легкой, парящей грации, которая кружила головы в Париже. Тяжелое, перегруженное драгоценностями платье лишь подчеркивало её приземистую фигуру.

«Бледная моль в бриллиантах», — безжалостно зафиксировал мой внутренний голос. Безвкусный слой пудры делал её кожу землистой, а поджатые губы выдавали тяжелый, капризный нрав женщины, привыкшей держать под жестким каблуком всю южную Италию.

Однако, стоило нам с мужем отвесить положенные церемониальные поклоны, как скучная мина долговязого Фердинанда мгновенно преобразилась. Его водянистые глаза округлились, лицо расплылось в широкой, простоватой улыбке.

— О, граф Воронцов! Старый лис! Полноте, бросьте эти поклоны! — громогласно воскликнул король на ломаном французском, чуть ли не силой поднимая моего супруга.

Оказалось, что Фердинанд превосходно знал Василия Петровича по старым дипломатическим миссиям и относился к нему с той бесцеремонной фамильярностью, на которую способны только скучающие монархи. Он бесцеремонно схватил графа за локоть, увлекая к огромному окну, и принялся по-приятельски, запросто беседовать с ним, оживленно жестикулируя. Король взахлеб рассказывал Воронцову о своей последней охоте на кабанов в Казерте, жаловался на качество местных ружей и вел себя так, словно они кутили вместе в трактире, напрочь позабыв о придворном этикете и о моем существовании.

Я осталась стоять на месте, сохраняя идеальную осанку и легкую светскую полуулыбку. Но стоило мне перевести взгляд на трон, как по спине пробежал знакомый колючий холодок.

Королева Каролина смотрела на меня. И в её блеклых, окруженных паутиной морщин глазах полыхал самый настоящий, первобытный огонь.

Молодая, пышущая здоровьем русская графиня в легком шелковом платье, которое подчеркивало каждый изгиб тела, и с безупречным цветом лица, не нуждающимся в фунте пудры, явно подействовала на неаполитанскую государыню как красная тряпка на быка. Каролина немедленно, с первой же секунды, приревновала своего долговязого мужа ко мне. И, будучи женщиной властной и несдержанной, она даже не пыталась скрывать своего дурного настроения.

Её веер из страусиных перьев нервно затрепетал, создавая резкие порывы воздуха. Губы Каролины сжались в ниточку, а взгляд, устремленный на мой вырез, стал настолько ядовитым, что, казалось, мог прожечь брюссельские кружева. Она демонстративно отвернулась, шумно вздохнула и начала что-то резко, сквозь зубы выговаривать своей статс-даме, то и дело бросая в мою сторону косые, испепеляющие взоры.

«О боже, — мысленно взмолилась я, упираясь взглядом в мозаичный пол. — Ваше величество, пощадите свои нервы. Мне ваш длинный охотник за кабанами не сдался даже в комплекте со всей Сицилией. У меня есть свой граф, который в фехтовании и постели даст сто очков вперед любому Бурбону».

Василий Петрович, краем глаза заметивший грозовые тучи, сгущающиеся над женской половиной зала, проявил чудеса дипломатического лавирования. Он виртуозно перевел монолог Фердинанда с кабанов на закупку сицилийской пшеницы, а затем, галантно откланявшись, увлек меня прочь из зоны поражения ядовитых брызг королевской ревности.

Выйдя из палаццо на раскаленный неаполитанский воздух, я шумно выдохнула и сорвала с лица парадную маску благонравия.

— Василий Петрович, умоляю, скажите, что мы больше не вернемся к этим чудным венценосцам, — простонала я, прижимаясь к его плечу в карете. — Ваша старая знакомая, бледная моль, едва не расстреляла меня глазами на месте.

Граф Воронцов разразился своим фирменным раскатистым хохотом, нежно обнимая меня за талию.

— «Бледная моль»? О, Анна! Какая безжалостная, но точная дефиниция! — отсмеявшись, выдохнул он. — Каролина всегда отличалась бурным темпераментом при абсолютном отсутствии австрийского изящества её сестры. Не переживайте, душа моя. Завтра мы уезжаем на нашу виллу, подальше от двора. Пусть Фердинанд охотится без нас, а его супруга ревнует к теням. Наш неаполитанский отпуск принадлежит только нам.

глава двадцать девятая

Глава 29. Ночные откровения и неаполитанский манифест

Ночной Неаполь затихал неохотно, убаюканный далеким, мерным рокотом прибоя. В нашей спальне на вилле царил густой, бархатный