Графиня Воронцова - Алексей Сергеевич Фирсов

Я смотрела на него круглыми от шока глазами, чувствуя, как адреналиновая дрожь сменяется невероятным, буйным восторгом. Мой муж только что в одиночку раскидал банду грабителей, как заправский Джон Уик восемнадцатого столетия.

— Я... я в полном порядке, Василий Петрович, — выдохнула я, чувствуя, как внутри разливается горячая волна гордости и искреннего восхищения этим мужчиной. — Но, признаться, ваша трость — это лучшее произведение искусства, что я видела в Италии.

Граф довольно рассмеялся, его глаза весело блеснули под слоем пудры.

— Старая привычка, душа моя. В Европе нынче неспокойно, а хорошая сталь бережет кошелек лучше любого протокола. Любезный! — рявкнул он на гондольера, заставив того вздрогнуть. — Бери весло и вези нас к площади Сан-Марко самым коротким путем. И если я замечу, что лодка повернула не туда, моя трость снова захочет прогуляться.

Оставшуюся часть пути мы проделали в идеальной тишине, нарушаемой лишь яростными гребками насмерть перепуганного лодочника. Венеция показала свои зубы, но сталь Воронцова оказалась прочнее.

глава двадцать седьмая

Глава 27. Римские фальшивки и вечный неаполитанский апофеоз

Но настоящим потрясением стал Рим.

Вечный город подавлял своим масштабом. Когда мы стояли на арене Колизея, глядя на прорастающую сквозь древние камни весеннюю траву, я физически ощутила, как беспощадно время.

— Подумайте только, Анна, — негромко произнес муж, опираясь на свою трость и оглядывая грандиозные руины. — Когда-то здесь решались судьбы мира, ревели трибуны и лилась кровь во славу императоров. А теперь мы с вами просто гуляем здесь после обеда. Sic transit gloria mundi. Так проходит мирская слава.

— Именно поэтому нужно успевать жить здесь и сейчас, мой дорогой, — ответила я, беря его под руку. И мы отправились в Ватикан, где граф увлеченно торговался с местными антикварами, скупая мраморные бюсты и древние монеты для своей петербургской коллекции.

Рим конца XVIII века был странным гибридом великого прошлого и нищего, суеверного настоящего. Величественные руины античных храмов служили загонами для скота, а предприимчивые римляне сделали торговлю «древностями» главным источником дохода. И, разумеется, уровень мошенничества в этой сфере превосходил все мыслимые границы.

В одной из антикварных лавок близ Пантеона, которой заправлял слащавый синьор в потертом бархатном камзоле, нам попытались разыграть классическую партию. Узнав, что перед ним богатый русский вельможа, торговец с таинственным видом запер двери лавки и извлек из потайного ящика старинного шкафа бархатный мешочек.

— Ваше сиятельство... только для истинного ценителя, — зашептал итальянец, высыпая на сукно горсть потемневших от времени монет. — Уникальная находка! Землекопы откопали их вчера возле Аппиевой дороги. Золотые ауреусы времен императора Нерона и серебряные денарии Юлия Цезаря! Музеи Ватикана отдали бы за них тысячи скуди, но у меня проблемы с налогами святого престола...

Василий Петрович оживился, его глаза коллекционера загорелись. Он потянулся к монетам, но мой внутренний аналитик, вооруженный знаниями из эпохи цифровых технологий и макросъемки, сработал на упреждение. В прошлой жизни мой дядя увлекался нумизматикой, и я прекрасно помнила, как выглядят качественные фальшивки.

Я мягко перехватила руку мужа, аккуратно взяла одну из «серебряных» монет и поднесла её ближе к свету масляной лампы.

— Позвольте мне взглянуть первее, Василий Петрович, — промурлыкала я.

При ближайшем рассмотрении «античность» начала трещать по швам. Патина была искусственной — монеты явно травили в кислоте для придания возраста. Но главным проколом фальшивомонетчика был гурт — ребро монеты. На нем едва заметно угадывался след от современного литьевого шва, который умельцы восемнадцатого века забыли тщательно зашлифовать. Кроме того, профиль «Юлия Цезаря» имел подозрительно аккуратный, типично барочный нос, словно его чеканили не в древнем Риме, а в подвале соседней улицы на прошлой неделе.

Я чуть прикусила губу, сдерживая ироничную улыбку, и посмотрела на антиквара, который продолжал изливаться соловьем о «величии древней Империи».

— Скажите, синьор, — ласково начала я на безупречном французском. — А император Юлий Цезарь, когда чеканил этот денарий, уже знал, что в восемнадцатом веке мастера будут использовать штампы с винтовым прессом конструкции Бальдассаре Перуцци? Посмотрите на этот идеальный, центрированный кант. Древние римляне били молотом вручную, монеты всегда были кривыми. А у вашего «Цезаря» идеальный круг. И профиль... Ах, этот нос! Он так похож на нос местного кардинала, вам не кажется?

Слащавая улыбка торговца замерла, превратившись в уродливую гримасу. Он испуганно перевел взгляд с меня на монету.

Василий Петрович, мгновенно уловив суть моего разоблачения, взял другую монету, взвесил её на ладони и с презрением бросил обратно на стол. Звук был глухим — свинец с тонким напылением золота, а вовсе не чистый ауреус.

— Поганая работа, сударь, — ледяным тоном произнес граф, опустив лорнет. — Вы попытались продать мне фальшивку из дешевого сплава по цене античного золота. В Петербурге за такое бьют батогами на площади, а в Риме, насколько мне известно, Папа Пий VI весьма строго относится к тем, кто подрывает доверие иностранных гостей. Анна, душа моя, вы просто сокровище. Ваш аналитический ум сберег нам сегодня добрую сотню золотых червонцев.

Антиквар упал на колени, лепеча оправдания, но мы уже не слушали. Мы покинули лавку, оставив мошенника наедине с его свинцовым «Цезарем». Мой авторитет в глазах мужа взлетел до небес — он окончательно убедился, что женился не просто на красивой фрейлине, а на полноценном и крайне полезном партнере.

И, наконец, в апреле мы добрались до Неаполя.

Это был апофеоз нашей итальянской весны. Неаполь бурлил, кричал, пел и жил на таких высоких скоростях, что у меня захватывало дух. На фоне ослепительно синего Неаполитанского залива возвышался грозный конус Везувия, из кратера которого лениво поднималась тонкая струйка белого дыма.

Мы сняли роскошную виллу на склоне холма, утопающую в цветущих бугенвиллиях. Вечера мы проводили на открытой террасе. Я сидела в плетеном кресле, потягивая ледяное, терпкое местное вино Лакрима Кристи, и слушала, как снизу, из порта, доносятся звуки мандолин и страстные неаполитанские песни.

Василий Петрович, расслабленный и загорелый, сидел напротив, раскуривая трубку. В Италии он словно сбросил с плеч добрый десяток лет. Его глаза довольно блестели, когда он смотрел на меня.

Я сделала глубокий вдох, наполняя легкие запахом моря и хвои пиний.

Господи, как же я была счастлива. Далеко на севере остался ледяной, промозглый Петербург с его змеиным двором, паранойей Павла и интригами Потёмкина. Далеко позади остался Париж, танцующий на пороховой бочке своей грядущей революции.