Графиня Воронцова - Алексей Сергеевич Фирсов

Василий Петрович чуть наклонил голову, внимательно изучая мое лицо. В его взгляде не было ни капли насмешки, только глубокое, искреннее уважение.

— Вы мудры не по годам, моя милая, — мягко произнес он, касаясь моей щеки теплыми, сухими пальцами. — Большинство женщин вашего возраста отдали бы полжизни, чтобы хоть одним глазком взглянуть на Зеркальную галерею. Они слепы в своем тщеславии. А вы... вы видите суть вещей. Мне невероятно повезло с вами, Анна.

Его слова, сказанные так просто и так искренне, внезапно пробили какую-то невидимую плотину внутри меня.

Я смотрела на этого человека — немолодого, с седеющими волосами и морщинками у глаз. Он не был сказочным принцем на белом коне, не клялся мне в безумной страсти под луной, как это делал трусливый Куракин. Но именно этот прагматичный старый граф стал моей единственной каменной стеной в этом жестоком веке. Он дал мне защиту, свободу, богатство и, что самое главное, он видел во мне равного партнера, а не красивую куклу. Он понимал меня лучше, чем кто-либо другой.

Меня захлестнула такая острая, пронзительная волна благодарности и совершенно искренней, женской привязанности, что все светские условности вылетели у меня из головы.

Я резко отставила бокал на столик. Подавшись вперед, я обхватила лицо мужа ладонями и страстно, крепко поцеловала его в губы, вкладывая в этот поцелуй весь свой пыл и всё облегчение от того, что я здесь, с ним, а не в этом безумном королевском балагане.

Василий Петрович глухо выдохнул, мгновенно отвечая на поцелуй, и его руки уверенно легли на мою талию, притягивая меня ближе.

Оторвавшись от его губ, я тяжело задышала. Мой внутренний житель двадцать первого века окончательно взял верх над благовоспитанной графиней восемнадцатого столетия.

— Пошли они все к черту! — с чувством, громко и совершенно не по-аристократически выдохнула я, отбрасывая в сторону одеяло. — И Версаль, и король, и все эти идиоты в масках! У нас есть мы.

Граф замер. Его брови взлетели вверх, а в глазах вспыхнуло неподдельное изумление, смешанное с хулиганским восторгом.

— Ого? — вырвалось у него.

Он откинул голову назад и разразился таким искренним, раскатистым смехом, что, казалось, задребезжал хрусталь на столике.

— Боже правый, Анна! — отсмеявшись, простонал он, глядя на меня горящими, внезапно помолодевшими глазами. — «К черту»? Какая восхитительная, варварская экспрессия! Вы не перестаете меня удивлять. Знаете, когда вы вот так ругаетесь и сверкаете глазами, вы становитесь еще более желанной.

— Тогда к черту и разговоры, мой дорогой граф, — промурлыкала я, решительно стягивая с него парчовый шлафрок и толкая его спиной на подушки.

За окном занимался хмурый парижский день, предвещающий скорые бури для всей Франции. Но в нашей спальне было тепло, надежно и невероятно хорошо. Пусть аристократия танцует на краю пропасти, ожидая свою гильотину. Моя революция свершалась прямо здесь, и, в отличие от французской, она была абсолютно бескровной и потрясающе приятной.

глава двадцать четвертая

Глава 24. Замки Луары и миланская тряска

Зима на стыке 1778 и 1779 годов,очень теплая,надо признать, пролетела для нас с Василием Петровичем как один долгий, искрящийся праздник, который мы, впрочем, научились дозировать по собственному усмотрению.

Когда бесконечные приемы, театральные премьеры и политические дебаты в парижских салонах начинали нас утомлять, мы просто сбегали из столицы. Граф оказался идеальным спутником для путешествий. Мы нанимали легкий экипаж и отправлялись в долину Луары. Там, бродя по гулким, холодным анфиладам старинных замков — Шамбора, Шенонсо, Амбуаза, — мы словно выпадали из времени. А в январе мы совершили поездку в заснеженный Реймс, где бродили под сводами великого собора, помнящего коронации десятков французских монархов, и дегустировали лучшее шампанское прямо в прохладных подвалах местных виноделов.

И конечно мы потратили кучу денег на книги.Мой муж был тот еще библиофил.Мы посетили кучу букинистов и он радовался как ребенок когда я помогала найти ему редкий экземпляр.

К концу зимы пришли туманы,они смешивались с дымом печей и каминов в неприятный и вонючий смог.Решительно невозможно было открыть окно,а тем более гулять по улицам.

Но к февралю 1779 года парижская промозглость окончательно нас доконала. Небо над Иль-де-Франс, казалось, навсегда затянуло серой, плачущей пеленой, а в воздухе всё явственнее пахло политической грозой.

— Пора уносить ноги, душа моя, — решительно заявил однажды за завтраком Василий Петрович, откладывая свежий номер «Меркюр де Франс». — Пусть господин Бомарше и американские друзья развлекают короля без нас. Мои старые кости требуют настоящего солнца. Мы едем на юг.

Сборы были недолгими, благо Жозеф и Архип работали как слаженный часовой механизм. В середине февраля наш кортеж покинул Париж и двинулся к Средиземному морю.

Дорога до Марселя заняла пару недель, но когда в лицо ударил соленый, теплый морской ветер, я поняла, что оно того стоило. В Марселе Архип зафрахтовал крепкое торговое судно, и мы, погрузив свои бесчисленные сундуки, отплыли в Геную. Морской переход оказался на удивление приятным. Ласковые волны Лигурийского моря убаюкивали, а солнце припекало так, что я впервые за долгие месяцы сняла тяжелую меховую накидку.

Италия встретила нас запахом цитрусовых, криками чаек и... грандиозным логистическим провалом.

Наши роскошные, сшитые на заказ петербургские кареты на мягких рессорах пришлось продать еще во Франции — тащить их морем было слишком хлопотно и дорого. Поэтому в порту Генуи Архипу пришлось нанимать местный транспорт для путешествия на север, в Милан.

О, эта наемная итальянская карета! Мой избалованный двадцать первым веком позвоночник, едва привыкший к относительным удобствам экипажей Воронцова, взвыл от ужаса в первый же час пути.

Это был не экипаж. Это было орудие инквизиции на четырех колесах.

Кабина, обитая потертым, пахнущим пылью и старой кожей бархатом, крепилась на таких жестких ремнях, что мы чувствовали каждый камешек на размытом весенними дождями генуэзском тракте. Из щелей в рассохшихся дверцах немилосердно дуло, а наемные лошади, казалось, поклялись умереть от старости