Графиня Воронцова - Алексей Сергеевич Фирсов

У меня внезапно пересохло в горле. Фарфоровая чашка в моих руках едва заметно дрогнула, издав тихий звон.

— Графиня, вам нехорошо? — заботливо спросила де Ламбаль, склонив ко мне свою хорошенькую головку. — Вы побледнели. Возможно, в салоне слишком натоплено?

— Нет-нет, Ваше Высочество, — я заставила себя сделать глоток чая и растянула губы в самой безмятежной улыбке, на которую была способна. — Просто вспомнила, как сильно качало наш корабль в Северном море. Мимолетная дурнота. Рядом с вами так уютно, что все тревоги забываются.

Она понимающе улыбнулась и перевела разговор на новую постановку в Опере.

Они ничего не знали. Они сидели на вершине вулкана, пили нектар и обсуждали цвет лент, в то время как магма под ними уже начинала закипать. Эти женщины были законодательницами мира, который был обречен на полное, кровавое уничтожение.

Я продолжала смеяться, обсуждать с герцогиней де Шартр крой рукавов и обещать принцессе прислать рецепт русских медовых пряников. Я сделала всё, чтобы стать своей в их блистательном кругу. Их покровительство было мне необходимо для абсолютной безопасности и триумфа при дворе.

Но выходя из Отель-де-Тулуз и садясь в свою карету, я почувствовала, как по спине катятся капли холодного пота.

«Мы не задержимся здесь надолго, — твердо пообещала я себе, глядя на проплывающие мимо парижские улицы. — Как только Василий Петрович закончит свои финансовые дела, мы уедем. В Англию, в Италию, куда угодно. Я не желаю быть здесь, когда этот кукольный домик рухнет».

глава двадцать первая

Глава 21. Ярмарка тщеславия и философия за карточным столом

Декабрьский Париж закружил меня в таком бешеном водовороте визитов, приемов и развлечений, что я едва успевала менять наряды. До Рождества оставалось всего две недели, и французская столица, казалось, решила сжечь все свои запасы энергии в едином праздничном огне.

Каждое утро Жозеф приносил мне на серебряном подносе гору надушенных конвертов. Приглашения сыпались от самых влиятельных домов аристократического Парижа: балы, малые ужины, музыкальные вечера. Где-то за океаном полыхала война с Англией, Бенджамин Франклин вел изнурительные переговоры, гили солдаты, но здесь, в Сен-Жерменском предместье, это ровным счетом никого не интересовало.

— Война? Ах, какая скука, графиня! — отмахивались дамы в салонах, обмахиваясь расписными веерами. — Вы лучше скажите, как вам новая постановка в опере-комик?

Театр был настоящей религией Парижа. Главным культурным событием сезона считалось посещение Комеди Франсез. Именно в этом, 1778 году, французская столица стала свидетельницей невероятного триумфа Вольтера. И хотя великий старец ушел из жизни несколько месяцев назад, поход в театр, чтобы прикоснуться к легенде и посмотреть пьесы, на которых еще витал дух его недавнего присутствия, оставался абсолютным, непререкаемым трендом. Ложи бронировались на недели вперед.

Но если Вольтер царил на сцене, то в умах аристократии безраздельно властвовал другой философ — Жан-Жак Руссо.

Это было поистине комичное зрелище для моего прагматичного ума из двадцать первого века. Мы собирались в роскошных, залитых светом тысячесвечовых люстр салонах. Дамы в шелках, стоимостью в годовой бюджет небольшой деревни, играли пасторальные мелодии на клавесине, читали друг другу возвышенные стихи и с придыханием обсуждали идеи Руссо о «возврате к природе» и естественной простоте. Никто из этих «любителей природы», разумеется, не согласился бы прожить в деревне без армии слуг и дня, но рассуждать об этом было невероятно модно.

Особенно нелепо эта философия простоты смотрелась на фоне наших причесок.

К зиме мода на «пуфы» достигла своего гротескного пика. Каркасные прически парижских модниц, и мои в том числе, теперь возвышались на семьдесят сантиметров, а то и выше! Бедным парикмахерам приходилось вставать на табуретки, чтобы закрепить на самом верху этого сооружения композицию из лент, цветов, корзин с фруктами или даже миниатюрных кораблей с парусами. Мои шеи и спина постоянно ныли от тяжести.

Каждая дневная прогулка в парке Тюильри или Люксембургском саду превращалась в грандиозное дефиле. Мы чинно прохаживались по аллеям, демонстрируя друг другу шедевры Розы Бертен, едва удерживая равновесие под тяжестью своих причесок, и благосклонно кивали знакомым.

Однако вечерний досуг Парижа был куда более разнообразным и демократичным. Когда аристократам наскучивали возвышенные беседы, они устремлялись на бульвары.

Мы с Василием Петровичем часто инкогнито, скрыв лица за бархатными полумасками, посещали открытые кафе и народные ярмарки. Там, среди балаганов, жонглеров и глотателей огня, кипела настоящая жизнь. В воздухе пахло жареными каштанами и горячим вином. Прямо на площадях устраивались танцы, и мы с мужем, забыв о статусе, с удовольствием отплясывали веселые котильоны под звуки скрипок, а небо над нашими головами то и дело расцветало огнями пышных фейерверков. В эти моменты старый граф смеялся как мальчишка, а я чувствовала себя абсолютно, безоговорочно счастливой.

Но как только часы пробивали полночь, наступало время главной, самой темной и азартной страсти Парижа — карточных игр.

В закрытых комнатах роскошных особняков, в густом дыму дорогих сигар и приглушенном свете свечей, аристократия проводила долгие часы за игрой в фараон, брелан, пикет и ломбер. Ставки здесь делались поистине астрономические.

Я часто сидела позади кресла своего мужа, наблюдая за игрой. Василий Петрович играл мастерски: холодно, расчетливо и всегда вовремя останавливался. Но многие другие теряли головы. За одну ночь за зеленым сукном проигрывались родовые замки, фамильные бриллианты и целые состояния. Я видела, как молодые виконты бледнели, как мел, сбрасывая последние карты, и понимала, что эта безумная страсть к риску и драме — еще один симптом тяжело больного общества, спешащего насладиться жизнью перед неминуемой катастрофой.

И конечно мой муж дал мне не мало уроков карточной игры.

Две недели до Рождества. Париж сверкал, танцевал, проигрывал миллионы и говорил о возвышенном, упрямо не желая замечать, как неумолимо тикают часы истории. Я же просто старалась запомнить каждый миг этого великолепного, обреченного карнавала, крепко держась за руку своего умного и прагматичного мужа.

глава двадцать вторая