Графиня Воронцова - Алексей Сергеевич Фирсов

Каждая реплика хитроумного слуги Фигаро была метким выстрелом в самые основы сословного строя. Когда со сцены прозвучал знаменитый монолог, обращенный к графу Альмавиве: «Вы дали себе труд родиться, только и всего!» — театр едва не рухнул от оваций.

И самое поразительное заключалось в том, что громче всех аплодировали и хохотали сами аристократы. Они хлопали дерзости, которая была направлена прямо против них самих. Они упивались собственным вольнодумством, играли в просвещенность, совершенно не понимая, что этот смех — звук пилы, подрезающей ветку, на которой они так уютно устроились.

Я обмахивалась веером из страусиных перьев, чувствуя, как по спине ползет холодный пот, несмотря на духоту в ложе. Мой мозг, помнящий уроки истории из двадцать первого века, кричал: «Глупцы! Вы же аплодируете своей собственной гильотине!»

Василий Петрович, сидевший рядом со мной, не разделял всеобщего бурного восторга. В отличие от легкомысленной французской знати, мой муж был тертым русским политиком, пережившим несколько дворцовых переворотов. Он опирался подбородком на серебряный набалдашник своей трости и мрачно смотрел на сцену.

— Бомарше смеется над аристократией, — со вздохом сказал граф, наклонившись ко мне, чтобы перекрыть шум очередного взрыва хохота в зале. — И мы, как последние идиоты, платим ему за то, чтобы он публично хлестал нас по щекам.

Я медленно сложила веер. В этот момент граница между мной — попаданкой Алисой, и графиней Анной Воронцовой — стерлась окончательно.

— Времена меняются, Василий Петрович, — тихо, но твердо ответила я, глядя прямо на смеющуюся, блистательную толпу. — Это только кажется безобидной театральной шуткой. Но закон власти суров и неизменен: над кем смеются, того больше не боятся.

Граф резко повернул ко мне голову. Его умные, проницательные глаза внимательно, словно впервые, изучали мое лицо. В них не было привычной ироничной снисходительности, с которой он обычно слушал женскую болтовню.

— «Над кем смеются, того не боятся...» — задумчиво, пробуя слова на вкус, повторил муж. — Боже правый, Анна. Вам не исполнилось и двадцати, но иногда вы рассуждаете так, словно прожили сотню лет и видели гибель империй. Вы пугаете меня своей прозорливостью.

— Я просто умею слушать, мой дорогой, — я мягко накрыла своей рукой его ладонь, лежащую на трости. — Когда слуга со сцены говорит господину, что тот ничем не лучше него, а господин в ответ лишь смеется, слуга делает вывод, что господин слаб. И рано или поздно слуга придет забрать его дом.

На сцене Фигаро продолжал плести свои интриги, зал рыдал от смеха, а в нашей ложе повисла тяжелая, пророческая тишина.

Граф Воронцов крепко сжал мои пальцы.

— Знаете, душа моя, — тихо произнес он, не сводя глаз с веселящегося партера. — Пожалуй, я напишу своему поверенному в Петербург. Пусть переведет часть наших французских активов в лондонские банки. Кажется, климат в этой прекрасной стране скоро станет весьма нездоровым.

Я облегченно выдохнула. Мой муж был гениален. Нам не нужно было дожидаться революции и террора. Мы насладимся Парижем, станцуем на их знаменитом версальском маскараде, а когда запахнет настоящей гарью — английский туман надежно скроет нас от любых бурь.

Глава девятнадцатая

Глава 19. Укрощение молний и пророчество для Нового Света

Если Версаль был храмом абсолютизма, то предместье Пасси, где располагалась резиденция американского посланника Бенджамина Франклина, стало местом паломничества вольнодумцев, философов и авантюристов со всей Европы.

Спустя несколько дней после театрального скандала Василий Петрович сообщил, что мы приглашены на ужин к этому удивительному человеку.

— Вы должны его увидеть, Анна, — говорил граф, пока наша карета катилась по осенним улицам. — Этот старик — настоящий гений. Он укротил молнию своим громоотводом, а теперь пытается укротить короля Людовика, выбивая из него миллионы ливров на войну с англичанами.

Особняк де Валентинуа в Пасси гудел, как потревоженный улей. Здесь не было строгих версальских церемоний. Французские аристократки в шелках, философы-энциклопедисты и дипломаты толпились в гостиной, жаждая услышать хотя бы слово от кумира публики.

Сам Бенджамин Франклин сидел в кресле у камина. На фоне расфранченных парижских герцогов семидесятидвухлетний американец выглядел вызывающе просто. На нем был скромный суконный камзол без единой золотой нити, отсутствие пудры открывало его собственные поредевшие седые волосы, а на носу красовались изобретенные им же бифокальные очки. Но его глаза... В этих глазах светился такой острый, пронзительный и цепкий ум, что становилось понятно: этот «простак из лесов» переиграет любого дипломата Старого Света."Так его же на 100 долларовой купюре рисуют! Вернее,нарисуют...Похож..."

Когда Василий Петрович подвел меня к нему, старик тяжело поднялся.

— Ваше Превосходительство, — Воронцов пожал руку американцу. — Позвольте представить вам мою супругу, графиню Анну. Она была так очарована рассказами о ваших научных опытах, что умоляла взять ее с собой.

Франклин снял очки и посмотрел на меня с лукавой, очаровательной улыбкой, от которой на его щеках собрались добродушные морщинки. Он славился своей слабостью к красивым женщинам, и возраст совершенно не мешал ему галантно флиртовать.

— Ах, граф, вы привезли в мой скромный дом настоящее северное сияние, — Франклин поцеловал мою руку с неожиданной для его комплекции легкостью. — Мадам, глядя на вас, я готов поверить, что русские морозы обладают секретом вечной юности. Но неужели столь прекрасную даму действительно интересует электричество, а не новые парижские ленты?

Я мягко забрала свою руку, глядя прямо в его проницательные глаза. Мой час настал.

— Меня интересует не только электричество, месье Франклин, — ответила я на чистейшем английском, что заставило старика удивленно приподнять брови. В Париже все говорили по-французски. — Меня интересует та молния, которую вы и ваши соратники сейчас запускаете в основы старого мира.

Франклин мгновенно подобрался. Добродушный дедушка исчез, перед нами стоял жесткий, расчетливый политик, борющийся за выживание своей новорожденной страны.

— Вы говорите загадками, графиня, — он жестом пригласил нас сесть. — Какую же молнию вы имеете в виду? Нашу скромную борьбу за независимость от британской короны? Многие в Европе считают это лишь обреченным бунтом фермеров.

— Глупцы видят лишь бунт, — я изящно расправила складки своего платья. — Умные люди видят рождение империи.

Василий Петрович, стоявший рядом со мной, не проронил ни слова, но я чувствовала его напряженное внимание. Он позволил мне вести эту партию.

— Империи? — Франклин тихо рассмеялся, но в его смехе не было веселья. — Мы не хотим империи,