Графиня Воронцова - Алексей Сергеевич Фирсов

глава шестнадцатая

Глава 80. Королевское пробуждение и слесарь на троне

Четверг начался для меня задолго до рассвета. Когда за окнами гостиницы еще царила густая, непроглядная тьма, в мою спальню уже ворвалась армия горничных во главе с местным парикмахером, чьи услуги стоили как небольшое поместье под Рязанью.

Сборы в Версаль напоминали подготовку к штурму неприступной крепости. Сначала меня безжалостно затянули в жесткий, прошитый китовым усом корсет. Затем настал черед знаменитых французских фижм — они были настолько широкими, что в дверь мне приходилось проходить боком. Но главным испытанием стала прическа.

Парикмахер соорудил на моей голове знаменитый «пуф» — сложнейшую конструкцию из моих собственных волос, накладных шиньонов, проволочного каркаса, кружев, жемчужных нитей и даже крошечной модели фрегата, дань последней парижской моде. Чтобы не разрушить это архитектурное чудо по дороге во дворец, мне пришлось сидеть в карете на полу, так как на сиденье моя голова попросту пробила бы крышу экипажа.

Василий Петрович, безупречный в своем расшитом золотом кафтане и при орденах, лишь посмеивался, глядя на мои мучения, но руку подавал с неизменной галантностью.

Версаль ошеломлял. Даже меня, человека, видевшего небоскребы двадцать первого века, этот дворец подавлял своим циклопическим размахом. Золоченые ворота, бесконечные фасады, строгая геометрия парков — всё это было призвано кричать о божественном величии французской монархии.

Однако внутри этот храм абсолютизма оказался весьма специфическим местом. Едва мы миновали знаменитую Зеркальную галерею, где сотни свечей и хрусталь люстр многократно отражались в гигантских окнах, в нос мне ударил сложный, сбивающий с толку запах. Это была гремучая смесь самых дорогих в мире духов, пудры, мускуса и... откровенной немытости. В Версале жили тысячи людей, а вот с канализацией и банями дела здесь обстояли, мягко говоря, средневеково.

Мы с мужем протиснулись в знаменитый салон «Бычий глаз» — Ой-де-Бёф, роскошную прихожую перед королевской спальней. Здесь уже толпились сотни аристократов. Воздух звенел от шепота, интриг, шелеста шелков и стука каблуков. Мой муж плыл в этом море тщеславия как рыба в воде: он обменивался изящными поклонами с герцогами, целовал руки престарелым фавориткам прошлых лет и с улыбкой ловил завистливые взгляды, бросаемые на его молодую жену.

Наконец, тяжелые двери с золочеными вензелями распахнулись. Настал момент церемонии lever — утреннего пробуждения короля.

Процесс одевания Людовика XVI был превращен в священнодействие. Строжайший протокол регламентировал каждый жест: один герцог подавал монарху правую туфлю, другой, еще более знатный — левую. Право передать королю свежую рубашку оспаривалось принцами крови чуть ли не на дуэлях. Для моего прагматичного ума, привыкшего к деловой и жесткой хватке Екатерины II, которая вставала в пять утра и сама разводила огонь в камине, чтобы сесть за государственные бумаги, этот театральный абсурд казался дикостью.

Наконец, мы оказались в самой спальне. Толпа придворных почтительно расступилась.

Король Франции, Людовик XVI, стоял у огромной кровати под балдахином, окруженный роем услужливых лакеев и вельмож. Внешне он совершенно не походил на своих блистательных предшественников. Это был полноватый, слегка неуклюжий мужчина двадцати четырех лет, с близоруким, добродушным, но каким-то потерянным взглядом. В своем роскошном камзоле он казался зажатым, словно простой ремесленник, которого по ошибке нарядили в парчу и заставили играть роль божества.

Василий Петрович выступил вперед, увлекая меня за собой, и отвесил безупречный, глубокий поклон. Я опустилась в реверансе, едва не запутавшись в собственных необъятных юбках, но удержав баланс благодаря жесткой тренировке петербургского двора.

— Ах, граф Воронцов! — голос короля оказался высоким, чуть глуховатым. Людовик близоруко прищурился, узнавая моего мужа. — Рад видеть вас в добром здравии. Говорят, вы надолго покидали наши края?

— Дела службы Ее Императорского Величества призывали меня в Россию, Ваше Величество, — учтиво ответил Василий Петрович. — Но я спешил вернуться во Францию, чтобы представить вам свою супругу. Графиня Анна Воронцова, урожденная княжна Одоевская.

Король перевел взгляд на меня. В его светлых, водянистых глазах мелькнуло искреннее, но какое-то робкое восхищение. Он не умел флиртовать и явно тяготился женским обществом, предпочитая ему свои любимые токарные станки.

— Вы... вы очаровательны, мадам, — неуверенно произнес Людовик, переминаясь с ноги на ногу. — Я слышал, русские зимы суровы. Надеюсь, климат Иль-де-Франса будет к вам более милосерден.

— Ваше гостеприимство, Сир, согревает лучше любого солнца, — заученно, но с теплой улыбкой ответила я.

— Да-да, весьма рад... — Людовик облегченно выдохнул, выполнив свой долг по поддержанию светской беседы с иностранцами, и тут же повернулся к стоящему рядом герцогу де Лианкуру, оживившись: — Скажите, герцог, что докладывают егеря? Погода сегодня выдержит? Мы сможем поехать на охоту в Рамбуйе?

Аудиенция была окончена. Толпа медленно вытеснила нас обратно в салон «Бычий глаз», уступая место следующим просителям.

Когда мы наконец выбрались из дворца на свежий осенний воздух, и я смогла нормально вдохнуть, Василий Петрович лукаво посмотрел на меня.

— Ну, как вам наш повелитель, душа моя? — тихо спросил он, помогая мне забраться в карету.

— Вы были правы, мой дорогой, — я со вздохом откинулась на спинку сиденья, стараясь не помять свой «пуф». — Он не тиран и не злой человек. Он добрый, неуклюжий слесарь, которому на голову упала корона. И от этого мне за него даже немного страшно.

— Страшно? Почему же? — удивился граф, садясь напротив.

Я отвернулась к окну, за которым возвышались фасады Версаля. Я не могла сказать мужу, что через пятнадцать лет этому добродушному королю отрубят голову на площади Революции именно за то, что он оказался слишком слаб для своей эпохи.

— Потому что управлять такой страной, как Франция, должны львы или лисы, Василий Петрович, — задумчиво произнесла я. — А он... он похож на растерянного медвежонка.

Граф Воронцов внимательно посмотрел на меня, и в его глазах промелькнуло нечто похожее на восхищение моим политическим цинизмом.

— Что ж, Анна, приберегите вашу хватку до завтра, — усмехнулся он, постучав тростью в крышу кареты, давая кучеру сигнал трогаться. — Медвежонок остался на мужской половине. Завтра мы идем в покои королевы Марии-Антуанетты. А вот там правят бал настоящие пантеры.

глава семнадцатая

Глава 81. Улыбка королевы и тень маскарада

Если половина короля поражала своей тяжеловесной, душной помпезностью, то покои королевы Марии-Антуанетты