Графиня Воронцова - Алексей Сергеевич Фирсов

Он ожидал увидеть кого угодно: знатную старую деву, обедневшую французскую графиню, любую политическую пешку. Но перед ним стояла я. Та самая бесправная фрейлина Одоевская, которую он счел недостаточно выгодной партией. Только теперь эта была графиней Воронцовой, женой одного из самых могущественных и богатых вельмож Империи, и на ее шее сияли бриллианты, по стоимости превосходящие весь его хваленый камзол.

В его глазах промелькнул целый спектр эмоций: шок, неверие, затем мучительное осознание собственной ошибки и, наконец, самый обыкновенный, банальный испуг. Он понимал, какую власть я теперь имею.

Повисла неловкая пауза. Василий Петрович, обладавший нюхом старой гончей, мгновенно уловил повисшее в воздухе напряжение. Он чуть прищурился, переводя взгляд с бледного Куракина на мое абсолютно спокойное лицо.

Мой внутренний психолог из двадцать первого века праздновал абсолютную победу. Никаких слез, никакой дрожи, никаких упреков. Только чистый, рафинированный триумф.

Я чуть вздернула подбородок и одарила Бриллиантового князя идеальной, ледяной улыбкой. Медленно, с истинно королевским достоинством, я протянула ему руку, затянутую в тонкую белую перчатку.

— Князь Куракин, — мой голос прозвучал ровно и приветливо, без малейшей тени волнения. — Какая неожиданная... и приятная встреча. Добро пожаловать в наш дом.

Куракин судорожно сглотнул. Краска густо залила его лицо, пробиваясь даже сквозь слой пудры. У него не было выбора. На глазах у всего парижского бомонда и моего влиятельного мужа он был вынужден склониться в глубоком поклоне.

Его губы едва коснулись моей перчатки. Пальцы князя предательски дрожали.

— Г-графиня... — выдавил он из себя срывающимся голосом. — Вы... вы ослепительны. Ваше сияние затмевает...

— Оставьте ваши парижские комплименты для местных актрис, князь, — мягко, но с убийственной иронией перебила я, забирая свою руку. — Здесь они ни к чему. Проходите к гостям, шампанское сегодня превосходно.

Куракин, окончательно раздавленный и потерявший весь свой лоск, попятился, бормоча невнятные слова благодарности, и поспешил раствориться в толпе гостей, словно побитый пес.

Я сделала элегантный глоток шампанского из поданного бокала.

— У вас удивительно интересные знакомые в Париже, душа моя, — тихо, с легкой усмешкой заметил Василий Петрович, наклонившись к моему уху. — Мне показалось, или нашего дорогого Александра Борисовича только что хватил удар?

— Вам не показалось, мой дорогой, — я искренне улыбнулась мужу, чувствуя, как с души спадает последний тяжелый камень прошлого. — Просто иногда призраки прошлого забывают, что живые люди умеют двигаться дальше. А теперь, граф, познакомьте меня вон с тем очаровательным аббатом.

Вечер продолжался. Парижский свет сверкал и переливался, но главную партию этого бала я уже выиграла.

глава четырнадцатая

Глава 14. Эпистолярные страдания и билеты в Версаль

Разумеется, «Бриллиантовый князь» не сдался так легко. Мужское самолюбие, взращенное на абсолютном обожании петербургских и парижских красавиц, просто не могло переварить столь ледяного, презрительного отказа.

Он подловил меня в конце того же вечера, когда основная масса гостей уже разъезжалась, а я на минуту осталась одна в малой цветочной галерее. Куракин вынырнул из-за портьеры, бледный, лишенный своего обычного лоска, и попытался преградить мне дорогу.

— Анна, умоляю, выслушайте меня! — горячо зашептал он, прижимая руки к груди. Алмазы на его перстнях нервно блеснули. — Вы не понимаете... Я был вынужден! Мой дядя, Панин, политика... Меня заставили уехать, но я всегда, слышите, всегда любил только вас!

Мой внутренний голос из двадцать первого века откровенно зевнул. Это было даже не смешно — это было жалко. Я смотрела на человека, из-за которого когда-то проливала слезы отчаяния, и не чувствовала ровным счетом ничего, кроме легкой брезгливости к его трусости.

— Князь, — я изящно обогнула его, даже не замедлив шага. — Ваши политические оправдания так же скучны, как и ваши клятвы. Вы сделали свой выбор в Петербурге. Я сделала свой. Освободите дорогу, меня ждет муж.

Я ушла, не оглядываясь. Но отвергнутый нарцисс — это стихийное бедствие.

Уже на следующее утро начались «военные действия». Куракин принялся заваливать меня письмами. Лакеи приносили пухлые конверты, щедро надушенные мускусом и запечатанные гербовым сургучом, по три штуки на дню. Я даже не вскрывала их, прекрасно представляя содержимое: километры высокопарных французских фраз, обещания бросить всё к моим ногам и мольбы о тайном свидании.

На пятый день, когда на моем туалетном столике скопилась внушительная горка этой макулатуры, мое терпение лопнуло. Я собрала все нераспечатанные конверты в охапку и решительным шагом направилась на половину мужа.

Василий Петрович сидел в своем кабинете, просматривая какие-то векселя через лорнет.

— Доброе утро, мой дорогой, — я подошла к его массивному столу из красного дерева и с легким стуком вывалила всю стопку писем прямо поверх его бумаг.

Граф опустил лорнет. Его брови удивленно поползли вверх, когда он распознал на сургуче герб князей Куракиных.

— Что это, Анна? — с любопытством спросил он.

— Эпистолярные страдания нашего Бриллиантового князя, — невозмутимо ответила я, усаживаясь в кресло напротив. — Пишет по три раза на дню. Полагаю,что клянется в вечной любви и объясняет, почему он не мерзавец, а просто жертва обстоятельств.

Василий Петрович посмотрел на гору писем, затем на меня, и в его глазах вспыхнул тот самый искристый, лукавый огонек. Кажется, моя абсолютная честность снова привела его в восторг.

— И что мне с ними делать, душа моя? — мягко, с затаенной улыбкой спросил муж, постукивая лорнетом по столу.

— Да что угодно, — я беспечно пожала плечами. — Можете растапливать ими камин. Можете написать ему ответ от моего имени с просьбой не засорять наш дом макулатурой. А можете просто выбросить. Я принесла их вам, чтобы у вас не возникло даже тени сомнения, если кто-то из светских сплетников решит донести вам об этой осаде.

Воронцов тихо, довольно рассмеялся. Он встал, подошел ко мне и с невероятной нежностью поцеловал мою руку.

— Вы удивительная женщина, Анна. Любая другая на вашем месте тайком читала бы эти послания и упивалась своей властью над бывшим любовником. Я ценю вашу прямоту. Я распоряжусь, чтобы слуги больше не принимали корреспонденцию с этим гербом.

Он смахнул куракинские письма на край стола, словно досадный мусор, и его лицо мгновенно стало деловым и собранным.

— А теперь оставим глупца его глупостям, душа моя. Нас ждут дела