Графиня Воронцова - Алексей Сергеевич Фирсов

А я смотрела на своего мужа и понимала, что он опять спас положение, элегантно переведя стрелки с моей географической безграмотности на светскую шутку. Что ж, Дания так Дания. В конце концов, холодные балтийские волны — ничто по сравнению с тем ледяным ужасом, который ждал бы меня в Петербурге, останься я во дворце один на один с ненавистью Павла. Главное, что мы едем.

глава одинадцатая

. Глава 11. Датский штиль и брюссельская меланхолия

Вопреки паническим пророчествам Амалии, обещавшей нам все мыслимые морские кары, Балтика встретила нас удивительным, почти неестественным для поздней осени легким бризом.

Наш просторный немецкий корабль, зафрахтованный Василием Петровичем за баснословные деньги, плавно скользил по свинцово-серым водам. Никакой качки, никакого пронизывающего ветра, рвущего снасти. Несколько дней комфортного, почти курортного плавания, во время которого я любовалась суровыми северными закатами, кутаясь в соболью шубку, пролетели незаметно.

Вскоре на горизонте показались шпили Копенгагена.

Высадка нашего петербургского десанта в датском порту напоминала передислокацию небольшого военного гарнизона. Наша свита состояла из двадцати человек: повара, горничные, лакеи, охрана. Под этот табор была целиком снята лучшая гостиница в центре Копенгагена, где мы планировали перевести дух перед марш-броском через половину Европы.

Пока я приводила себя в порядок после морского воздуха, а граф наслаждался свежими европейскими газетами, в дело вступил Архип — личный камердинер Василия Петровича. Это был угрюмый, немногословный сорокалетний мужик с тяжелым взглядом исподлобья, который в дороге сочетал обязанности слуги с ролью нашего главного логиста. Выдав Архипу увесистый кошель с золотом, граф отправил его на конные торги.

Нам требовались свежие, выносливые упряжки. Две огромные дорожные кареты, похожие на роскошные сухопутные корабли на рессорах, благополучно перенесли плавание, будучи надежно закрепленными на палубе судна. Теперь их предстояло поставить на колеса и запрячь.

Когда Архип вернулся с дюжиной крепких битюгов, началось то, что мой избалованный скоростями двадцать первого века разум мог назвать только одним словом — нуднейшее испытание.

Мы двинулись на юг.

Для меня, привыкшей к тому, что от Петербурга до Парижа можно долететь на самолете за четыре часа, реалии восемнадцатого века стали настоящей пыткой. Дорожные кареты, хоть и были обиты изнутри бархатом и снабжены мягкими подушками, нещадно тряслись на каждой кочке. Наши тяжеловозы делали от силы по тридцать верст в день. Лошадям требовался отдых, людям — горячая еда, а дорогам — милость Господня, потому что за Копенгагеном начались раскисшие от осенних туманов тракты Германии и Голландии.

Пейзажи за окном слились в бесконечную, однообразную ленту. Аккуратные немецкие деревушки сменялись ветряными мельницами Голландии, но скорость нашего продвижения оставалась черепашьей. Мой муж переносил эти тяготы с поистине стоическим спокойствием: он читал Вольтера в подлиннике, дремал или развлекал меня изящными светскими анекдотами своей молодости. Я же мысленно считала километры и проклинала отсутствие асфальта.

Окончательно наши планы рухнули во Фландрии. Когда мы добрались до Брюсселя, небо над Европой словно прорвало.

Начались затяжные, беспросветные осенние дожди. Дороги превратились в непролазное месиво из грязи и глины, в котором вязли даже наши крепкие колеса. Посовещавшись с Архипом, который вернулся с разведки грязный по самые уши, Василий Петрович принял единственно верное решение: мы сделали вынужденную остановку.

Уже целую неделю мы безвылазно сидели в роскошных покоях брюссельской гостиницы.

За окном барабанил монотонный, сводящий с ума ливень. Я сидела в глубоком кресле у пылающего камина, закутавшись в теплую кашемировую шаль. Огонь бросал золотистые блики на мое лицо.

— Италия... — с тоской прошептала я, глядя, как языки пламени пожирают дубовое полено. Я так мечтала о теплом солнце Неаполя, о римских развалинах и ласковом море.

Василий Петрович, сидевший за секретером неподалеку и писавший письмо своим лондонским банкирам, поднял голову.

— Вы что-то сказали, душа моя? — мягко спросил он, откладывая гусиное перо.

— Я мечтала об Италии, — со вздохом призналась я, переводя взгляд на покрытое каплями дождя окно. — Но, судя по тому, как нас заливает в этом Брюсселе, Альпы скоро завалит снегом, и перевалы станут непроходимы. Италия откладывается, не так ли?

Граф снисходительно улыбнулся, подходя к моему креслу. Он оперся рукой о каминную полку и посмотрел на меня с той самой теплой, лукавой искрой, которая так часто появлялась в его глазах после нашей первой ночи.

— Вы невероятно проницательны, Анна. При таком раскладе соваться в горы было бы чистым безумием, — констатировал он. — Италия подождет нас до весны. Похоже, что зимовать нам с вами придется в Париже.

Париж. Сердце Европы. Город, где сейчас блистал мой бывший жених Александр Куракин, город интриг, моды и грядущей революции.

Я плотнее закуталась в шаль. Что ж, Париж так Париж. В конце концов, там хотя бы можно было купить новые платья и встретиться ....с ним.... Дождь за окном продолжал лить, но моя личная европейская партия только начиналась.

глава двенадцатая

Глава 12. Сен-Жерменское предместье и американские бунтари

Наше бесконечное, выматывающее душу путешествие по раскисшим европейским трактам наконец завершилось. Мы прибыли в Париж.

Особняк графа Воронцова располагался в самом сердце аристократической роскоши — в Сен-Жерменском предместье. Когда наши тяжелые, забрызганные грязью кареты въехали в просторный внутренний двор, вымощенный ровным камнем, я едва сдержала стон облегчения. Дожди, преследовавшие нас от самой Фландрии, наконец прекратились, но небо над Парижем оставалось хмурым, затянутым плотной пеленой свинцовых облаков. Воздух был влажным, прохладным и пах дымом из тысяч каминных труб.

Едва переступив порог великолепного дома, в котором каждая деталь — от мраморных лестниц до наборного паркета — кричала о старых деньгах и безупречном вкусе, мы с мужем разделились.

Василий Петрович, казалось, совершенно не знал усталости. Едва сбросив дорожный плащ, он велел своему угрюмому Архипу готовить парадный костюм. Париж был его стихией, городом его бурной молодости. Воронцов жаждал немедленно нанести визиты своим старым друзьям, вельможам и дипломатам, чтобы из первых уст, в уютных креслах закрытых клубов, узнать последние политические новости.

Я же мечтала только об одном.

— Ванну, — хрипло скомандовала я, едва добравшись до своих новых, обитых нежно-голубым шелком покоев. — Горячую. Немедленно.

О, это было поистине божественное наслаждение! После недель тряски, дорожной пыли и сырости постоялых дворов я погрузилась в огромную медную бадью, до краев наполненную горячей водой с густым ароматом лаванды и миндального масла.