Графиня Воронцова - Алексей Сергеевич Фирсов

Прасковью, которая совершенно не понимала по-французски, я отпустила отдыхать на половину прислуги. Зато ко мне приставили двух новых горничных-француженок из местного штата особняка — юную, смешливую Люсиль и более степенную, но не менее любопытную Мари.

Мой внутренний шпион из двадцать первого века давно усвоил главное правило: хочешь знать, чем живет город — слушай прислугу. Пока Василий Петрович собирал геополитические слухи в высоких кабинетах Версаля, я решила провести собственную разведку.

Когда я, распаренная и расслабленная, сидела в роскошном пеньюаре перед огромным зеркалом, а Люсиль и Мари в четыре руки расчесывали и укладывали мои влажные волосы, я закинула удочку.

— Ну же, девочки, — я улыбнулась их отражениям в зеркале, обращаясь к ним на безупречном французском. — Я не была в Париже целую вечность. Расскажите мне, о чем сейчас шепчутся в столице мира? Чем живет свет?

Девушки переглянулись, их глаза радостно блеснули. Разрешение посплетничать с новой, явно снисходительной хозяйкой было принято с восторгом.

— О, мадам графиня! Вы приехали в самое удивительное время! — защебетала Люсиль, ловко орудуя щеткой. — Сейчас в Париже только и разговоров, что об американцах!

— Американцах? — я приподняла бровь, хотя мой исторический справочник в голове уже радостно замигал.

— Да! У нас гостит целая делегация этих... бунтарей из Нового Света. И главный у них — некий месье Бенджамин Франклин! — подхватила Мари, подавая мне флакон с духами. — Вы бы его видели, мадам! Весь двор сходит по нему с ума. Он не носит парика, представляете? Ходит со своими собственными седыми волосами и в нелепой шапке из куницы. А дамы от него просто в восторге, считают его символом истинной, природной свободы! Ему даже посвящают стихи и выпускают табакерки с его портретом.

Я едва сдержала улыбку. Старина Бенджамин Франклин! В 1778 году он как раз находился в Париже, очаровывая французский двор своей подчеркнутой простотой и выбивая деньги и оружие для американской революции. Его «деревенский» имидж был гениальным пиар-ходом, и, судя по всему, он работал безупречно.

— Природная свобода нынче в моде, — философски заметила я. — А что же искусство? Что дают в театрах?

Люсиль понизила голос до заговорщицкого шепота, наклоняясь ближе.

— С театрами всё очень скандально, мадам. Все с ума сходят по пьесам месье де Бомарше. Он написал новую комедию... кажется, о женитьбе какого-то слуги Фигаро. Говорят, она невероятно смешная, но...

— Но? — поощрила я ее.

— Но король страшно зол! — глаза Люсиль округлились. — Говорят, в этой пьесе слуги насмехаются над своими господами и говорят такие дерзости про аристократов, что волосы встают дыбом. Цензоры грозят запретить ее навсегда. Король Людовик сказал, что скорее разрушит Бастилию, чем позволит это сыграть на сцене! Но от этого все только еще больше хотят ее услышать. Месье Бомарше теперь тайком читает ее в закрытых салонах...

Я смотрела на свое отражение в зеркале, а по спине пробежал легкий, колючий холодок.

Людовик XVI сказал, что скорее разрушит Бастилию... Какая злая, чудовищная ирония. До взятия Бастилии и начала Великой французской революции оставалось всего одиннадцать лет. Аристократы Сен-Жерменского предместья сейчас смеялись над пьесами Бомарше, восторгались американскими бунтарями и играли в «природную свободу», даже не подозревая, что они радостно раздувают костер, в котором скоро сгорят сами.

Небо за окном продолжало хмуриться. Париж балансировал на краю пропасти, а я сидела в самом эпицентре этой бомбы замедленного действия.

— Спасибо, девочки, — тихо сказала я, прерывая их щебет. — Вы очень меня порадовали.

Граф вернется с новостями из мира королей, но я уже знала главное: воздух этого города был наэлектризован. Зимовка в Париже обещала быть невероятно интересной...

глава тринадцатая

Глава 13. Ослепительный прием и Бриллиантовый князь

К концу ноября особняк Воронцовых в Сен-Жерменском предместье превратился в один из самых модных салонов Парижа. Василий Петрович, наслаждаясь возвращением в город своей молодости, решил официально представить меня местному свету.

Подготовка к грандиозному приему заняла целую неделю. Мой муж не жалел ни сил, ни средств. Французские повара творили чудеса на кухне, флористы уставили парадные залы живыми цветами, несмотря на глубокую осень, а сотни восковых свечей в хрустальных люстрах превратили вечер в ослепительный день.

Я стояла рядом с графом у входа в главную залу, встречая гостей. На мне было платье из тяжелого сапфирового бархата — под цвет любимого кафтана моего супруга. Шея была открыта, и на ней тяжелым, ледяным огнем переливалось бриллиантовое колье — свадебный подарок Императрицы Екатерины. Я чувствовала себя королевой, и Василий Петрович, то и дело бросавший на меня восхищенные взгляды, явно разделял это мнение.

Гости прибывали нескончаемым потоком. В основном это были старые французские друзья графа: убеленные сединами маркизы, дипломаты, остроумные аббаты и дамы в немыслимых фижмах. Я легко поддерживала светскую беседу на безупречном французском, изящно шутила о погоде и даже умудрилась польстить какому-то герцогу, процитировав Вольтера. Французы были очарованы «молодой русской медведицей», оказавшейся столь утонченной.

Но среди пестрой парижской толпы мелькали и знакомые лица русских аристократов, волею судеб оказавшихся во Франции.

Мажордом у дверей торжественно стукнул жезлом об пол:

— Его Светлость, князь Александр Борисович Куракин!

Мое сердце на мгновение пропустило удар, а затем забилось ровно и холодно, как швейцарский хронометр.

Александр Куракин. Моя первая, глупая, наивная петербургская любовь. Тот самый человек, который клялся мне в вечной страсти, а затем трусливо предал, стоило политическому ветру подуть в другую сторону. Он сбежал в Париж, оставив меня на растерзание двору, и обзавелся здесь французской содержанкой и бастардом.

Он вошел в залу с присущей ему театральностью. «Бриллиантовый князь» вполне оправдывал свое прозвище: пуговицы его камзола, пряжки на туфлях, эфес шпаги и даже кольца на пальцах сверкали крупными, чистейшими алмазами. Он шел, привычно купаясь во внимании публики, вальяжный, красивый и бесконечно самовлюбленный.

Подойдя к хозяину дома, Куракин галантно расшаркался.

— Граф Воронцов! Какая радость видеть вас в добром здравии в столице мира! — елейным голосом произнес он. — Весь Париж только и говорит о вашем возвращении и о вашей...

Куракин повернул голову, чтобы поприветствовать новую хозяйку дома, и слова застряли у него в горле.

Он остолбенел. Его идеальная, снисходительная улыбка медленно, жалко