Графиня Воронцова - Алексей Сергеевич Фирсов

— Одно другому не мешает, доктор Франклин, — я чуть наклонилась к нему, понизив голос так, чтобы нас не слышали любопытные французские аббаты. — Ваша война с Англией будет тяжелой, но вы победите. Вы объедините свои штаты. И вы создадите нечто такое, чего этот континент, — я махнула рукой в сторону окна, за которым лежал Париж, — еще не видел. Конституцию, основанную на свободе. Государство, где править будет закон, а не родословная.

Американец замер. Его глаза расширились. В 1778 году исход Войны за независимость был еще туманен, а о Конституции США никто даже не начинал говорить.

— Вы пророчествуете, графиня? — хрипло спросил он, впившись в меня взглядом.

— Я просто умею анализировать, месье, — я позволила себе уверенную, загадочную улыбку. Мое знание будущего сейчас работало как самое сильное заклинание. — Ваш Новый Свет станет магнитом для тех, кому тесно в Старом. Пройдет не так много времени — по историческим меркам, разумеется, — и ваши границы раскинутся от одного океана до другого. Ваши фермеры станут титанами промышленности, а ваш флаг будет диктовать волю королям, которые сегодня так снисходительно дают вам деньги.

В гостиной стоял гул голосов, но в нашем углу повисла абсолютная, звенящая тишина. Франклин смотрел на меня так, словно перед ним сидела не двадцатилетняя русская графиня, а Пифия, спустившаяся с дельфийского треножника.

Старик медленно покачал головой.

— Если бы у нашего генерала Вашингтона была хоть половина вашей веры в наше дело, мадам, мы бы уже давно вышвырнули британцев в море, — он снова взял мою руку, но на этот раз в его жесте не было флирта — только глубокое, искреннее благоговение. — Вы подарили старому, уставшему человеку крылья. Пусть Бог сделает ваши слова правдой.

— Он сделает, месье Франклин. Не сомневайтесь, — тепло ответила я.

Когда мы прощались, великий американец лично проводил нас до дверей особняка, чего удостаивались лишь принцы крови. Он смотрел мне вслед так долго, пока карета не скрылась в парижском тумане.

Едва мы отъехали , Василий Петрович откинулся на бархатные подушки и разразился тихим, восхищенным смехом.

— Анна... Душа моя... — граф покачал головой, глядя на меня с нескрываемым обожанием. — Вы невероятны. Вы только что очаровали, заворожили и абсолютно подчинили себе самого опасного и хитрого человека в Париже.

— Я просто сказала ему то, во что он сам хочет верить, мой дорогой, — скромно потупила я глазки, хотя внутри меня все ликовало. — Немного веры и немного геополитики.

— Вы — мое лучшее вложение, графиня Воронцова, — муж нежно привлек меня к себе, целуя в висок. — И я, пожалуй, прислушаюсь к вашему пророчеству. Завтра же прикажу Жозефу купить немного американских долговых обязательств. Если вы правы, через двадцать лет мы озолотимся.

Я счастливо рассмеялась, прижимаясь к его плечу. Василий Петрович был неподражаем. Даже в моих пророчествах он немедленно увидел отличную инвестиционную возможность. В этом мы с ним были абсолютно, пугающе похожи.

глава двадцатая

Глава 20. Кружева Розы Бертен и тень гильотины

После нашего триумфа у Бенджамина Франклина двери самых закрытых парижских домов распахнулись перед нами настежь. Но если у американского посланника вершилась политика, то настоящая, абсолютная светская власть концентрировалась в совершенно иных местах — в будуарах главных фавориток Марии-Антуанетты.

Получить приглашение в интимные салоны принцессы де Ламбаль и герцогини де Шартр было сложнее, чем аудиенцию у Папы Римского. Эти две дамы были непререкаемыми законодательницами мод, арбитрами изящества и настоящими королевами Сен-Жерменского предместья. Именно в их гостиных решалось, какой оттенок шелка будет носить весь двор в следующем месяце, кого пригласят на малый ужин к королеве, а кто навсегда станет светским изгоем.

Готовилась я к этим визитам как к генеральному сражению.

Моим главным «оружием» стала мадам Роза Бертен — личная модистка Марии-Антуанетты, которую в Париже в шутку называли «Министром моды». За сумасшедшие деньги Василия Петровича она сотворила для меня платье цвета «влюбленной жабы» (нежно-зеленый оттенок, писк того сезона), обильно украшенное брюссельским кружевом, лентами и цветами из шелка. Моя прическа, над которой парикмахер колдовал три часа, представляла собой настоящий сад с вплетенными стеклянными бабочками.

Когда я впервые переступила порог салона принцессы де Ламбаль в Отель-де-Тулуз, я почувствовала себя так, словно попала в зефирную шкатулку.

Всё здесь дышало нежностью, пастельными тонами и беззаботностью. Принцесса Мари-Тереза-Луиза де Ламбаль, нежнейшая, белокурая и хрупкая молодая женщина с меланхоличным взглядом, сидела на софе, окруженная своими верными подругами, среди которых выделялась более энергичная и властная герцогиня де Шартр. Они обсуждали фасоны шляпок, новые духи от Убигана и предстоящий королевский бал-маскарад.

— Ах, графиня Воронцова! — принцесса де Ламбаль приветливо протянула мне руку. Вблизи она казалась еще более хрупкой, почти прозрачной. — Королева так много рассказывала о вашей проницательности. Ваше платье просто charmant! Роза превзошла саму себя.

— Благодарю вас, Ваше Высочество, — я опустилась в безупречном реверансе, мягко улыбаясь. — Но даже шедевры мадам Бертен меркнут перед тем изяществом, которым пронизан ваш дом. В Петербурге мы лишь пытаемся подражать вашему непревзойденному вкусу.

Лесть была грубоватой по меркам двадцать первого века, но в Версале она работала как часы. Дамы благосклонно заулыбались, приглашая меня в свой тесный, надушенный кружок.

Я старалась изо всех сил. Я играла роль идеальной собеседницы: рассказывала им забавные, слегка приукрашенные истории о катании на ледяных горах в России, восхищалась их собачками, искусно вставляла реплики о последних театральных сплетнях. Герцогиня де Шартр одобрительно кивала, а принцесса де Ламбаль то и дело заливалась тихим, серебристым смехом, касаясь моей руки своим кружевным веером.

Я пила изысканный чай из севрского фарфора, улыбалась им в ответ и чувствовала, как внутри меня медленно, липкой волной поднимается первобытный, ледяной ужас.

Мой внутренний историк, разбуженный видом этих беспечных женщин, безжалостно подкидывал мне картины будущего.

Я смотрела на принцессу де Ламбаль. На ее милую, добрую улыбку, на тонкую, лебединую шею, украшенную узкой бархатной ленточкой, на ее изящные белые ручки. И не могла отделаться от страшного видения.

1792 год. Всего через четырнадцать лет. Сентябрьские убийства. Эту самую нежную, преданную королеве женщину растерзает обезумевшая революционная толпа. Ее изобьют, изувечат, а эту самую прекрасную белокурую голову, которой я сейчас