Графиня Воронцова - Алексей Сергеевич Фирсов

Пальцы Василия Петровича, лежащие на моей руке, внезапно напряглись. Граф мгновенно остановился, выпустил мой локоть и, сняв треуголку, отвесил глубокий, исполненный абсолютного почтения поклон.

Мой мозг сработал с молниеносной скоростью. Скромная одежда, отсутствие огромной свиты, но при этом профиль, знакомый по римским монетам... и реакция моего искушенного мужа.

Я не стала медлить ни секунды. Плавно, словно всю жизнь только этим и занималась, я опустилась в самом безупречном реверансе, склонив голову перед соправителем огромной империи Габсбургов. Перед нами стоял сам Иосиф II.

Император, заметив наше почтительное, но лишенное суетливости приветствие, остановился. Его лицо озарилось живой, заинтересованной улыбкой. Он явно наслаждался своими пешими прогулками и не упускал случая заговорить с интересными людьми.

— Доброе утро, — обратился к нам монарх на превосходном, чистом французском. Он безошибочно считал наш облик. — Я вижу, вы наслаждаетесь венской весной. Хотя, судя по крою вашего платья, мадам, и вашей выправке, месье, вы явно не здешние. Приветствую вас в моей столице.

Василий Петрович выпрямился, но сохранил в позе абсолютное почтение.

— Ваше Величество, — ровным, спокойным баритоном ответил мой муж. — Для нас величайшая честь встретить вас. Позвольте представиться: граф Василий Воронцов, а это моя супруга, графиня Анна.

Брови Иосифа удивленно поползли вверх. Он с неподдельным интересом перевел взгляд с моего мужа на меня и обратно.

— О, вы из России?! — искренне поразился император, и в его голосе не было ни капли монаршей надменности — только живое любопытство просвещенного человека. — Поразительно! А я, признаться, принял вас за французов. Ваш выговор, граф, безупречен, а грация вашей супруги сделала бы честь самому Версалю.

— Благодарю вас, Ваше Величество, — я скромно опустила ресницы, но позволила себе легкую, признательную улыбку. — Мы действительно провели зиму в Париже, прежде чем приехать сюда. Но наше сердце принадлежит России, а наше восхищение — вашей прекрасной Вене.

Иосиф II рассмеялся — коротко и отрывисто. Он был известен как монарх-философ, прагматик, презиравший пустую лесть, но ценящий острый ум и хороший слог. В отличие от неуклюжего Людовика XVI, этот правитель был полон кипучей энергии.

— Зима в Париже, весна в Вене, — задумчиво произнес император. — Должно быть, вы могли бы многое рассказать о настроениях при французском дворе. Говорят, они слишком увлеклись игрой в поддержку американских бунтарей и совсем забыли о собственных финансах. А как поживает моя августейшая сестра Мария-Антуанетта? Всё так же увлечена маскарадами?

— Королева блистательна, Ваше Величество, — дипломатично, ничуть не покривив душой, ответил Василий Петрович. — И она действительно задает тон всему Сен-Жерменскому предместью.

Мы проговорили еще несколько минут. Иосиф расспрашивал о нашем маршруте через Италию, мимоходом, но очень цепко поинтересовался настроениями в Петербурге и здоровьем Императрицы Екатерины, которую он весьма уважал как политического игрока. Граф Воронцов отвечал с виртуозной точностью — ни одного лишнего слова, но при этом полное ощущение доверительной беседы.

Я стояла рядом и слушала, поражаясь контрасту. Император Священной Римской империи общался с нами на парковой дорожке просто и по-деловому, как директор крупной корпорации из моего родного двадцать первого века. Никаких «Бычьих глазок», никаких десятков лакеев, подающих рубашку. Только ум, власть и прагматизм.

Наконец, Иосиф бросил взгляд на карманные часы, которые извлек из жилета.

— Что ж, граф, графиня, мне пора возвращаться к государственным бумагам. Беседа с вами доставила мне истинное удовольствие, — император чуть кивнул. — Но нескольких минут явно недостаточно, чтобы обсудить все новости из России и Франции. Я приглашаю вас завтра в Хофбург, на малый послеобеденный прием. Буду рад видеть вас.

— Это великая честь, Ваше Величество, — мы с мужем синхронно поклонились.

Когда фигура императора в синем сюртуке скрылась за поворотом аллеи, Василий Петрович надел треуголку и с невероятным довольством посмотрел на меня.

— А вы говорите — парковые прогулки утомляют, душа моя, — лукаво произнес граф, предлагая мне локоть. — Случайная встреча на аллее, которая сэкономила нам недели дипломатической переписки. Завтра мы идем в Хофбург. Кажется, наш европейский вояж становится всё более... высокопоставленным.

глава тридцать шестая

Глава 36. Прием в Хофбурге и пророчество в карете

Малый послеобеденный прием в Хофбурге разительно отличался от блестящих, но бессмысленных сборищ Версаля.

Зимняя резиденция Габсбургов подавляла не легкомысленной позолотой и обилием зеркал, а суровым, вековым величием. Темное дерево панелей, строгие портреты предков, тяжелые гобелены и атмосфера деловой сосредоточенности — всё здесь кричало о том, что этой империей действительно управляют, а не просто наслаждаются ее благами.

Император Иосиф II принял нас в одном из малых салонов. Здесь не было толпы разряженных придворных, жаждущих подать монарху туфлю. Присутствовало лишь несколько высокопоставленных министров, дипломатов и дам из высшего венского общества.

Разговор с императором оказался невероятно увлекательным. Иосиф не тратил время на пустые светские сплетни. Его интересовали реформы образования, новые методы земледелия и пути расширения торговли. Василий Петрович блистал. Мой муж, обладавший энциклопедическими знаниями и колоссальным опытом, дискутировал с монархом о налогообложении и европейских альянсах так легко, словно они сидели за партией в шахматы.

Я же внимательно наблюдала за императором, изредка вставляя в разговор меткие замечания, которые заставляли Иосифа одобрительно кивать.

Этот человек определенно мне нравился. В нем не было ни капли фальши. Иосиф II горел идеями Просвещения, он искренне желал вытащить свою лоскутную, огромную империю из средневекового мракобесия. Он работал по пятнадцать часов в сутки, спал на жесткой походной кровати и ненавидел придворный этикет. Для моего ума из двадцать первого века он был идеальным правителем — менеджером-трудоголиком на троне, пытающимся пробить стену косности.

Но мой внутренний историк, глядя на его живые, энергичные глаза, обливался кровавыми слезами.

Я знала, что всё это бесполезно. Его реформы натолкнутся на глухое, яростное сопротивление дворянства и духовенства. Он надорвется в этой борьбе. Всего через одиннадцать лет,