Графиня Воронцова - Алексей Сергеевич Фирсов

Наша карлсбадская идиллия казалась абсолютно непробиваемой, пока в одно из жарких июльских утр реальность не постучалась в наши двери в виде пухлого почтового пакета.

Мы сидели в гостиной нашей виллы. Я лениво перебирала эскизы новых серебряных подсвечников, а Василий Петрович курил свою утреннюю трубку, когда постучавшись, вышел Жозеф. В руках секретарь держал серебряный поднос с корреспонденцией.

Среди счетов от портных и светских записок из Вены выделялся один конверт. Тяжелый, из плотной гербовой бумаги, запечатанный массивной сургучной печатью.

Мой взгляд мгновенно выцепил знакомый вензель. Внутри всё похолодело. Длинные щупальца петербургского двора дотянулись до нас даже в богемских лесах.

— Письмо на ваше имя, графиня, — невозмутимо произнес Жозеф, подавая мне конверт. — Из Санкт-Петербурга.

Я отложила эскизы и взломала сургуч. Почерк был размашистым, властным и не терпел возражений. Писал сам Светлейший князь Григорий Александрович Потёмкин.

Он начал с витиеватых поздравлений, осведомился о здоровье моего супруга, а затем быстро и жестко перешел к сути. Князь писал, что медовый месяц затянулся, что Матушка-Императрица скучает по своей любимой фрейлине, а ему, Потёмкину, крайне не хватает моих «острых глаз и верного ума» при дворе. В завуалированной, но абсолютно недвусмысленной форме мне приказывали сворачивать европейские каникулы и возвращаться в столицу, чтобы снова стать его тайным агентом и политическим громоотводом в играх против Павла.

Я дочитала письмо до конца, и мое прекрасное утреннее настроение испарилось, как роса под солнцем. Возвращаться? В этот клубок змей? Снова дрожать от каждого взгляда цесаревича? Ну уж нет!

Я молча протянула исписанный лист мужу.

Василий Петрович неторопливо отложил трубку, достал из кармана шлафрока лорнет и пробежался глазами по строчкам. Его лицо оставалось непроницаемым, но морщинка между бровями стала чуть глубже. Дочитав, он аккуратно положил письмо на стол рядом с кофейником.

— Светлейший князь весьма настойчив в своей привязанности к вам, душа моя, — спокойно констатировал граф, снимая лорнет. — И, признаться, его можно понять. Такие бриллианты не хочется надолго выпускать из рук.

Я стиснула кулаки, комкая кружевную салфетку на коленях. Мой внутренний житель двадцать первого века был в бешенстве. Я больше не была бесправной сиротой, которой можно помыкать!

— Василий Петрович, — я подняла на мужа совершенно серьезный, потемневший от гнева взгляд. — Скажите мне честно. Мы можем послать князя к черту?

Граф замер. А затем уголки его губ дрогнули, и он разразился своим фирменным, бархатистым смехом, от которого у меня всегда становилось теплее на душе.

— О, моя несравненная Анна! — отсмеявшись, произнес он, качая головой. — Вы формулируете государственные проблемы с такой восхитительной прямотой!

Он подался вперед, накрыв мою сжатую в кулак руку своей теплой ладонью.

— Посылать второго человека в Империи к черту прямым текстом — это, знаете ли, моветон. К тому же, это чревато конфискацией наших поместий, — глаза Василия Петровича лукаво блеснули. — Однако, в дипломатии существует тысяча способов сказать «нет» так, чтобы просящий еще и посочувствовал вам.

— И как же мы это сделаем? — с надеждой спросила я.

— Очень просто, милая. Мы воспользуемся непреодолимой силой, — муж откинулся на спинку плетеного кресла. — Жозеф!

Секретарь, ожидавший в дверях, тут же шагнул вперед.

— Жозеф, друг мой, — деловым тоном начал граф Воронцов. — Немедленно составьте ответное послание Его Светлости. Напишите, что мы были бы безмерно счастливы пасть к ногам Государыни и самого князя. Но, увы! Здоровье графини, подорванное суровым петербургским климатом, требует немедленного отбытия в Италию.

Он подмигнул мне и продолжил диктовать:

— Приложите заключение лучшего карлсбадского доктора — я щедро заплачу герру Шварцу, чтобы он нашел у моей жены крайне хрупкие нервы и слабость в легких. А также добавьте, что мои старые раны и подагра приковали меня к целебным источникам, и я никак не могу перенести тряску в карете до самой русской границы. Мы безутешны, мы рыдаем от тоски по Родине, но врачи непреклонны!

Жозеф едва заметно улыбнулся, быстро делая пометки в своем блокноте.

— Как вам такой ответ, графиня? — Василий Петрович перевел взгляд на меня. — Князь Потёмкин слишком умен, чтобы не понять истинного смысла. Он поймет, что птичка вырвалась из клетки, и что силой ее теперь не вернуть — замужество дало вам статус, а мне хватит влияния в Сенате, чтобы защитить свои права на проживание за границей. Он позлится, но смирится.

Я смотрела на своего умного, опытного и такого надежного мужа, чувствуя, как напряжение окончательно покидает тело. Мой щит из китового уса и бриллиантов работал безупречно, но фамилия Воронцовых оказалась броней куда более прочной.

— Это гениально, Василий Петрович, — я с облегчением рассмеялась, беря письмо Потёмкина двумя пальцами и брезгливо бросая его в пустую каминную решетку. — Пусть рыдают от тоски. А мы, пожалуй, пойдем собирать чемоданы для Италии. В конце концов, моим «слабым легким» срочно нужен морской воздух!

"Гениально!-подумала я-В дороге нас никакие письма не найдут! Хоть будь они от папы римского!"

глава сороковая

Глава 40. Императорский ультиматум и чудеса Калиостро

Наш триумф над Светлейшим князем оказался недолговечным. Мы недооценили хватку петербургского двора.

Спустя всего пару недель после того, как мы изящно открестились от приказа Потёмкина «слабыми легкими» и подагрой, в Карлсбад прибыл правительственный курьер. На этот раз почта была доставлена не обычным фельдъегерем, а личным посланником Императрицы.

Когда Жозеф внес в гостиную на серебряном подносе два письма, одно из которых венчала личная