Графиня Воронцова - Алексей Сергеевич Фирсов

В июле неаполитанское солнце начало припекать по-настоящему, , и мы решили, что пора двигаться дальше.

Сборы нашего огромного багажа заняли несколько дней. К нашим и без того многочисленным сундукам добавились тяжелые, тщательно упакованные в деревянные ящики холсты — наши с графом портреты. Василий Петрович, не желая упускать шанс, нанял лучших местных мастеров. На этих полотнах итальянские живописцы, склонные к изящной лести, изобразили моего мужа эдаким мудрым римским патрицием, почти лишенным морщин, а меня — пышущей здоровьем античной богиней с неправдоподобно томным взглядом. Мы с мужем долго смеялись над этой театральностью, но портреты всё же везли с собой — для будущих поколений и украшения петербургских гостиных.

Попрощавшись с дымящимся Везувием, мы со всей нашей свитой погрузились на корабль и, миновав ласковые воды Адриатики, благополучно высадились в Триесте.

Едва мои ноги коснулись каменных плит порта, как я поняла: мы оказались в совершенно ином мире. Беспечная, шумная Италия осталась позади, уступив место строгой, упорядоченной Австрийской империи.

Здесь нас ждали превосходные новости. Архип, отправленный мужем на разведку в местные кофейни, принес свежие газеты.

— Путь на север открыт, душа моя! — радостно возвестил Василий Петрович, потрясая печатным листом за утренним кофе. — В Тешине подписан мирный договор. Баварский кризис разрешился.

— Война окончена? — с облегчением выдохнула я. Мой внутренний логист уже рисовал страшные картины встреч с мародерами и перекрытых перевалов.

— Если это вообще можно назвать войной, — усмехнулся граф. — Вы знаете, как ее уже окрестили в народе и в войсках? «Картофельная война»! Kartoffelkrieg. Король Фридрих и император Иосиф стянули в Богемию огромные армии, но генералы так боялись генерального сражения, что солдаты месяцами сидели в окопах, пожирая запасы картофеля на крестьянских полях и умирая от дизентерии, а не от пуль. Настоящий логистический фарс, а не военная кампания! Зато теперь дороги совершенно безопасны.

И мы отправились в путь.

То, что последовало за Триестом, стало одним из самых красивых воспоминаний в моей жизни. Мы ехали по превосходным австрийским трактам, которые разительно отличались от размытой европейской грязи, мучившей нас осенью.

Лето вступало в свои полные права. Мы пересекали просторы Словении и Штирии. За окном нашей кареты разворачивались грандиозные пейзажи: изумрудные долины, обрамленные величественными Альпами, чьи вершины всё еще искрились снегом. Воздух был кристально чистым, напоенным запахами сосновой хвои и горных трав. Тряска в экипаже почти не ощущалась, и я часами смотрела в окно, прижавшись плечом к Василию Петровичу, чувствуя невероятное умиротворение.

Наконец, Альпы расступились, и мы въехали в цветущую, нарядную Вену.

Столица Габсбургов встретила нас имперским размахом, который, впрочем, сильно отличался от парижского. Если Версаль был подобен легкомысленной, капризной кокетке в кружевах, то Вена напоминала строгую, но бесконечно элегантную даму, знающую себе цену.

Мы сняли роскошные апартаменты в центре города и на две недели с головой погрузились в венский светский водоворот.

Василий Петрович, чьи дипломатические связи опутывали всю Европу, мгновенно организовал нам приглашения на самые закрытые приемы австрийской аристократии. Здесь говорили по-немецки и по-французски, пили превосходный кофе со взбитыми сливками и танцевали.

Но больше всего Вена поразила меня своей культурой. Каждый наш день был расписан по минутам. Мы посещали императорские музеи и картинные галереи, где я замирала перед шедеврами фламандцев и немцев. Вечерами мы отправлялись в Бургтеатр, наслаждаясь оперой и театральными постановками, которые ставились здесь с истинно немецкой педантичностью и размахом.

Но самым ярким, поистине незабываемым впечатлением стал визит в Испанскую школу верховой езды.

— Вы должны это увидеть, Анна. Это не просто выездка, это настоящий балет, — пообещал мне муж, ведя меня в грандиозный, похожий на дворец манеж Хофбурга.

И он не преувеличивал. Я сидела на бархатных скамьях ложи и, затаив дыхание, смотрела, как на белоснежный песок манежа выходят легендарные липиццианские жеребцы. Абсолютно белые, мощные, но невероятно грациозные кони выполняли сложнейшие пируэты, прыжки и курбеты под звуки классической музыки. Всадники в строгих коричневых мундирах сидели в седлах неподвижно, словно слившись с животными в единое целое. Это было торжество дисциплины, силы и абсолютной, совершенной красоты.

Покидая манеж и вдыхая прохладный вечерний воздух Вены, я поймала себя на мысли, что мое путешествие, начавшееся как бегство от петербургских интриг, превратилось в лучший подарок судьбы. Я видела Европу такой, какой ее не видел почти никто из моих современников в двадцать первом веке — живой, дышащей, на пике ее монархического величия. И рядом со мной был человек, который делал это путешествие не только безопасным, но и бесконечно увлекательным.

глава тридцать пятая

Глава 35. Аллеи Хофбурга и император без свиты

Летняя Вена располагала к долгим пешим прогулкам. В отличие от Парижа, где улицы были часто покрыты слоем зловонной грязи, австрийская столица радовала чистотой и порядком.

В одно из ясных, солнечных утр мы с Василием Петровичем отправились на променад в парк, прилегающий к зимней императорской резиденции — Хофбургу. Деревья едва шелестели изумрудной листвой, в ветвях щебетали птицы, а по усыпанным мелким гравием дорожкам чинно прогуливалась венская публика. Я шла под руку с мужем, наслаждаясь нежарким солнцем и крутя в свободной руке легкий кружевной зонтик .

Мы свернули на тенистую аллею, подальше от основной толпы, когда навстречу нам вышел высокий, худощавый мужчина лет тридцати пяти.

В отличие от разряженных в пух и прах парижских вельмож, этот джентльмен был одет весьма скромно: простой, белый,военный мундир без излишнего золотого шитья, волосы убраны в строгую прическу без громоздкого парика. Его сопровождал лишь один адъютант, державшийся на почтительном расстоянии. Однако в осанке незнакомца, в его быстром, проницательном взгляде голубых глаз и уверенном шаге чувствовалась такая властность, которую невозможно было скрыть никаким