Школа. Никому не говори. Том 4 - Руфия Липа

– Мама остерегается Лосей, – решила поделиться она. – О старом Лосе, его сыне, дочке и внуках слава нехорошая идёт! К ним вечно всякая шушера таскается; во дворе то разборки, по пьянь, то ещё какая мерзость. Люди неприятные. Я их тоже, если честно, боюсь, хотя, кроме шума, проблем от них не было.

– Не будут они вам проблемы приносить, – отозвался шатен. – Сэро верно сказал: не воруют там, где живут. С соседями ссорятся только идиоты отбитые. Лось – бухарь и ханырик, но дело своё знает. Руки пачкать не будет на переулке, и друзьям не даст. Ты боишься, потому что девочка.

– А вы не боитесь, потому что мальчики? – съехидничала тихоня. – Типа мальчикам море по колено?

– Молодого Лося уже колотили мы пару раз, – заявил повеса. – Он знает, на что я и Ден способны. Держится подальше… Опаньки! Это ещё что за коллекция мадам Помпадур?!.. Денисыч, чеши сюда!

Брюнет, оживившись не на шутку, тянулся к верху коридорного серванта, на котором взгромоздились башни из штук тридцати меховых шапок разных цветов, пушистости и фасонов. Он стащил вниз одну башню, сдул слой пыли и расчихался:

– Григорьевна колпаки специалом для моли складирует, чтобы летающие твари почаще заходили на огонёк шерстью полакомиться?.. А нет, вспомнил! Тебе на свадьбу схрон бережётся, чтобы ты их вместо венка разом на голову нахлобучила! Ден, чёрт возьми, тебе идёт!

Коробкин напялил круглую шапку из тёмного длинного меха, закрученного спиралью, и, подбоченясь, стал позировать перед зеркалом трельяжа. Рядом театрально выступил Сэро, напялив набекрень квадратную шапку из короткого кремового меха. Люба, глядя на двух артистов, прыснула.

– Ден, у тебя башка смотрится, как огромный мохнатый катях!

– Ага, сказала тамада цыганская! Бумажную розу тебе за ухо прицепить, красной губнушкой накрасить и можно на рынок отправлять толпу смешить… Имир, а это тебе! Примерь-ка!

Отличник, вставший рядом с весельчаками, не успел моргнуть, как у него на голове очутилась вычурная серая шляпа, представлявшая пёструю клумбу из шерстяных цветов с длинными перьями и бусинами. Дурацкий убор на его курчавой голове оказался настолько нелепым, что четверо подростков заржали в голосину.

– Чего шалишь? – отсмеявшись, Имир снял клумбу, почесался от пыли. – Хватаешь эксклюзив, лапаешь немытыми руками! Это вам обоим, между прочим, на танцы пригодится! В «Торнадо» по очереди наряжайтесь. Все девки ваши будут.

– Имир, ну ты что?! Это слишком! – возмутился близнец. – Провинциалы в «Торнадо» к выходу от кутюр будут не готовы. Зачем сельских всякими столичными модными штучками без ножа резать?.. Не травмируй людей, будь человеком.

– Как скажешь, братишка! Вон ту ещё примерь.

– Эту?

– Нет! Слишком просто для такого жиголо, как ты! Вон ту, что из маленьких комочков меха состоит! Да, она!.. Ах-ха-ха!

– Сэро, теперь ты на Чиполлино похож! – скрестив руки, фыркнул Коробкин. – Тебя в этой чучундре можно в Шапито за деньги продать. Петросян на подтанцовки не глядя возьмет!

– Врёшь всё, Ден! Я поинтереснее буду! – Измеряя взглядом себя с ног до головы в зеркале, красавец подбоченился да прокрутился в фуэте.

Имир подошёл к железной настенной лестнице, покрашенной в голубой цвет, размещённой между дверей гостиной и зала. Лестница упиралась в массивный деревянный люк на потолке.

– Люба, это чердак? Можно посмотреть?

– Там света нет. Опасно.

– Это тот самый чердак, о котором ты говорил? – навострил уши Сэро, забыв напрочь о шапках. – Я с тобой! Ден, пошли, посветишь!

Парни втроём гуськом взобрались на крышу. Тяжёлый люк громыхнул в пустоте. Коробкин включил фонарик на сотовом и помог забраться хозяйке.

– Да тут поляна ого-го! – присвистнул повеса, задрав голову и следя за тусклым светом фонаря. – Можно ужасы снимать! По ночам тут никто не воёт, по потолку не бегает?.. Чёрт, я в паутину влип! Фу, дрянь!.. Мля, что это гремит?!

– Банки стеклянные. Смотри под ноги, блин! – шикнул на него отличник.

Луч выхватывал снопы сухой травы, свисавшие с высоких стропил, мешки с рухлядью, полчища банок и грязные кучи стоптанных ботинок.

– Обувачкой на чёрный день запаслись? – тихо шепнул Сэро хозяйке.

– Ага, – пристыженно ответила девочка.

– Да-а-а-а! – зачарованно протянул отличник. – Реально целый мир! Но ты его, Люба, расписала мне намного диковиннее, чем он выглядит!.. Пошлите отсюда, пока не убились в темноте.

Спустившись, Имир огляделся, нашёл заметный выступ ковра, подошёл и откинул его.

– Это подвал? Я открою?

Четыре подростка, встав на карачки вокруг лаза, засунули вниз свои любопытные головы. В лица школьников веяло ледяной сыростью с нотами болотной плесени.

– Тут вода стоит!

– Да, это грунтовые воды, – ответила тихоня.

– Высоко поднимается?

– На метр с хвостиком.

– Для чего интересуешься, Ден?

– Для тебя, Сэро, лучшего своего друга. Вдруг искупаться захочешь.

– Спасибо, Денисыч! Ты такой душка! Только после тебя…

– Э, угомонитесь! – гаркнул Имир на ровесников, устроивших над пропастью шутливую возню. – Вы в гостях. Ведите себя прилично. Где ваши манеры?

– Где мои манеры? – шутливо переспросил Сэро у брата.

– Шляпы перепроверь. Ты, кажется, в вон той, что с цветами, их профукал! Закрывай подвал, пока сам туда не провалился!

В комнате девочки парни притихли. Сэро подошёл к рабочему столу, дотронулся до белой кружевной скатерти, перебрал стопку школьных тетрадей.

– Пирожок!

– Чего?

– Дай прочитать записку.

– Какую записку? – заинтересовались остальные.

– Любе тайный женишок написал на 14 февраля валентинку. Написал, но не подписался. И Люба решила, что это я.

Парни втроём уставились на старшеклассницу. Она покраснела до корней волос и от смущения стала изучать ковёр под ногами.

– Ха! – нарушил первым неловкую паузу Коробкин. – Желаю на это посмотреть!

– Не дам я вам ничего! – ещё сильнее застеснялась девочка, чувствуя, как кровь, прилившая к лицу, начинает закипать. – Это моё.

– Люба, я знаю почерк брата, – тактично вмешался отличник, присев на край кровати. – Если настрочил он, отвечаю: сдам с потрохами.

– Белены объелся, родственник?! Когда я девкам записульки калякал?! – возмутился Сэро.

Имир лукаво покосился на него, но ответным комментарием себя утруждать не стал.

– Чего боишься, Люб?.. Кто это, никто не знает, – уговаривал Коробкин. – Одна голова хорошо, а четыре – лучше. Вдруг в словах что полезное откопаем. Покажешь?

Юноши не сводили со школьницы взгляда в предвкушении. Повисла выжидательная тишина. Поспелова, не найдя сил для отказа, осторожно достала из-под обложки дневника сложенный вчетверо листок и развернула его.

Имир встал с кровати, взял письмо. Остальные наклонились рядом.

– «Привет, Люба! Пишу тебе… сказать в лицо … боюсь услышать … из-за моей неуверенности … вижу, могу прикоснуться … не замечаешь … сам упускаю … очень красивая … мучаюсь от ревности … продолжаю чувствовать себя идиотом», – вчитывался в строки Ибрагимов. – Это