Школа. Никому не говори. Том 4 - Руфия Липа

– Да нафиг мы им сдались?!

– Эх ты! Молодо-зелено! Поживёшь с моё – узнаешь!

Старшеклассница решила, что мудрее будет промолчать, и ушла собираться в школу.

Синяки заметно побледнели, шишка на губе уменьшилась втрое, но ещё бугрилась.

Сэро на следующее утро после драки принёс на перекрёсток их совместных встреч целый набор тональников из закромов старшей сестры, боясь не угадать с оттенком, и ворохом вывалил их на мокрую после ночного дождя лавочку.

– Давай попробуем мазнуть каждым по щеке. – Юноша отвинтил крышку тюбика. – У тебя кожа бледная, даже, кажется, голубоватая. Если не попадём с цветом, будешь выглядеть дешёвкой.

– Ну спасибо! – обиделась Поспелова.

– Не за что, – буркнул цыган, выдавил на палец каплю и мазнул школьницу.

Плотная помада оттенка увядшей чайной розы и посиневшую губу прятала, и в глаза не бросалась, хотя вздувшуюся шишку укрыть не могла. Макияж тихоня старалась наносить без фанатизма, и всё равно лёгкое преображение не прошло мимо некоторых глазастых одноклассниц.

– Люба, что с губой?!.. Тимоха с вертухи залепил, когда ты к нему приставала? – громко съехидничала Виноградова, когда 10 «А» ждал звонка на литературу. – Наш Тимончик неприступен, как скала! Не ведётся на твой парад, смотрю!

– Ой, точно! – подпрыгнула Лыткина. – Люба, ты накрасилась! Хорошеешь день ото дня!

– Причём тут Тимон? – переспросила Виноградову Бутенко.

– Да мы с Инной, Иркой и Нинель поймали их как-то на пути домой! Поспелова влюбилась! Тимку преследует, в подруги просится, а тот отбивается, бедненький!

– Ах-хах-ха-ха-ха! – раздался весёлый девичий хохот со всех сторон.

Тихоня спокойно глядела на Камиллу, пока та сочиняла небылицы, и не стремилась ни перебить брюнетку, ни оспорить, ни начать доказывать обратное. Ей было попросту лень.

«Это ж надо такую ересь изрыгать! Вот дура! Виноградова, какая же ты желчная! Да кроме тебя и Рашель Кабан никому не упёрся – особенно мне, – морщилась, недоумевая, десятиклассница, брезгливо косясь на ровесниц. – Как я раньше умудрялась обижаться на такие бредни, плакать, страдать от несправедливости, переживать?! Да этот тухлый словесный понос выеденного яйца не стоит! Когда-то я бы под пол провалилась от врак и смешков, а сейчас мне стыдно. Не за себя, а за их тупость. Закалка от общения с Сэро делает своё дело».

На Солнечном 27, в отличие от одноклассников, косметику на лице школьницы вообще не заметили, хотя именно от родителей подросток ждала больше всего неудобных, тяжёлых вопросов и крепко переживала. Люба старалась без грима и тонального крема из комнаты не выходить, дабы не нарваться на расспрос про разукрашенную кулаками Сопли физиономию. Но единственное, что вызвало интерес (и то лишь у Василия Михайловича), – это шишка на нижней губе.

– Дублёнку из шкафа вытаскивала, а та резко с вешалки соскользнула! Деревяшка спружинила да залепила по губе. Больно было! Даже не представляешь, пап! Кровью пол закапала!

– Осторожнее надо быть, дочка, – посетовал отец. – То в сарае руку за гвозди зацепишь, то губу расквасишь!

Юная особа опустила очи долу, чтобы скрыть хитрые искорки. Комментарий почудился ей довольно прозрачным. «Ой, ладно! Папа наверняка ничего не понял, – решила старшеклассница, слушая вполуха пререкания, раздававшиеся из коридора. – Хватит париться, «пирожок»! Сегодня весь дом принадлежит тебе одной. Красота! Переживи только школу».

Дверь без предупреждения распахнулась. В комнату просунулась взъерошенная мама.

– Люба, ключ от входной двери спрячь в щели между окном и кирпичной кладкой. Вдруг нам, пока ты в школе, что-то понадобится!

– Как скажете. Сколько вас не будет?

– Дня три, наверно, – задумалась женщина. – Сегодня ночь бдения, завтра похоронят и помянут, послезавтра своим кругом посидим, опять помянем да дом её уберём… Где-то так!

– Буду вас ждать! – улыбнулась тихоня. «Три дня халявы!!! Во счастье привалило!»

Товарный кассир не знала, что её чадо за время болезни умудрилось сбегать к старушке раз десять – посидеть у кровати, держа больную за руку, поговорить и покормить с ложечки ослабевшую бабульку. В своём сердце девочка по совету Имира уже попрощалась с близким человеком и отпустила, что помогло скорбную новость воспринять умиротворённо, как факт.

– Если вдруг, пока нас не будет, кто припрётся: соседи или другие рожи – отвечай, что мы…

– Вышли, а когда вернётесь, не знаю, – раз. Спите – два. На работе – три. И тому подобные басни, – перебила Люба, зажимая при счёте пальцы. – Я всё помню, мамулечка! Хоть и уверена, что это лишнее. Вставить пару замков в калитке было бы куда серьёзнее… Ладно-ладно, молчу!

Соседям Григорьевна не доверяла, хоть и любила с ними судачить да сплетничать. К слову, сплетни, похабное злословие да засовывание носа в чужую жизнь практиковали на Солнечном практически все жильцы. Вот так за пышными цветущими клумбами да статными кирпичными фасадами скрывались обыкновенная низость, пошлость и духовная нищета.

Поспеловы чесали языками, как и остальные, но за собой грешок не замечали, а то и вовсе не признавали, считая себя гражданами порядочными. Правда, если родители узнавали едкую пакость о себе – здорово обижались. Настолько, что Григорьевна могла десятилетиями дуться на то, что ляпнул когда-то Чумак, Петуховы или другой посторонний.

Товарный кассир также считала всех соседей вороватыми. И было за что. Воровать у станичников зазорным не считалось. Зазорно было быть пойманным за руку. А ещё зазорнее – обворованным. Над людьми, попавшими в беду, посмеивались. Раз пострадавшие не смогли защитить имущество и привлекли грабителей, то и сочувствовать им, стало быть, не с руки.

Каждого из соседушек Шура и Василий за что-то тихо ненавидели, стараясь не показывать в лицо. Петуховых – за зазнайство, Чумака – за похабство, Лосей – за пьянство и распущенность, Рабоченко – за высокомерие. И так далее по списку. Список Люба могла бы продолжать бесконечно.

Девочка подметила на днях, что у матери не было вообще хоть к кому-нибудь нейтрального отношения. Женщина либо злилась и ненавидела от души, либо от души почитала, любила и сострадала. Никакой середины. Причём обе крайности могли применяться как к разным людям, так и к одному конкретному человеку. Нахамил Борька Чумак – Шура, обижаясь, яростно кляла наглого деда. Пожаловался на неурожай помидоров – сочувствовала и порывалась скупить овощи втридорога, не торгуясь, чтобы помочь несчастному фермеру (чем сообразительный и хваткий Чумак всегда пользовался).

Ни соседи, ни родственники, ни другие посторонние не стоили эмоционального маятника, скачущего то в плюс, то в минус, без остановок посередине. Григорьевна и любовь, и ненависть выражала через край, погружаясь в них с головой, теряя и