Попаданка в тело уборщицы. Хозяйка дворцовых тайн - Виолетта Вейл

Формально это звучало почти безобидно. Но в её тоне было слишком много точности. Не вопрос. Нажим. Проба.

— Простите, если доставила неудобства, моя госпожа.

Уголки её губ едва заметно дрогнули. Не улыбка. Тень её.

— Какая вежливая формулировка. И какая пустая.

Она встала. Плавно, без суеты. Подошла ближе. Теперь между нами оставалось всего несколько шагов. От неё пахло чем-то очень чистым и очень дорогим — не цветами, не сладостью, а холодной сухой пряностью, как будто запах тоже подчинялся дисциплине.

— Посмотри на меня, — сказала она.

Я подняла глаза.

Северайн изучала меня так, будто уже знала, что ищет, и только проверяла, насколько хорошо я умею это прятать.

— Тебе известно, почему в западном крыле сейчас идёт перестановка? — спросила она.

— Нет, моя госпожа.

— И не любопытно?

— У меня достаточно работы, чтобы не искать себе лишнего любопытства.

На этот раз тень улыбки стала чуть явственнее.

— Хороший ответ. Почти умный.

Я молчала.

Она медленно прошлась мимо меня, словно проверяя не только лицо, но и спину, осанку, движения. Потом остановилась у камина.

— Скажи, Мара, — произнесла Северайн, не оборачиваясь, — как давно ты служишь во дворце?

Сердце неприятно дёрнулось. Опять простые вопросы. Опять проверка на знание чужой жизни.

— Почти четыре года, моя госпожа.

— Почти, — повторила она. — Интересное слово. Люди используют его, когда не хотят ошибиться, но боятся выглядеть неуверенными.

Я не ответила. Любой ответ сейчас только дал бы ей ещё один повод.

Северайн повернулась ко мне.

— Я слышала, ты хорошо работаешь.

— Я стараюсь, моя госпожа.

— И много видишь?

Вопрос был задан так легко, будто речь шла о чистоте пола или количестве окон. Но именно в этом и была ловушка.

— Только то, что касается моей работы.

— Правда?

Её взгляд стал чуть острее.

— А если твоя работа касается того, что видеть не положено?

Я почувствовала, как в груди становится холодно. Не потому, что растерялась. Потому что поняла: она не прощупывает наугад. Она знает, куда давить. Или, по крайней мере, очень хорошо догадывается.

— Тогда я стараюсь смотреть в пол, моя госпожа.

— Умная девочка.

Это прозвучало не как похвала, а как приговор, отложенный на потом.

Северайн подошла к столику у окна, взяла один из белых цветов и медленно провела пальцем по лепестку.

— Во дворце, Мара, существует простое правило. Есть люди, которым позволено знать больше, чем другим. И есть те, чья обязанность — не мешать первым. Большинство бед возникает, когда вторые начинают воображать, будто могут стать первыми.

Я смотрела на её руку, на белый лепесток, на спокойствие в каждом движении. И почему-то очень ясно представляла, как эта же рука могла бы без дрожи закрыть крышку на чужом медальоне или отдать приказ стереть чью-то память.

— Я не воображаю ничего подобного, моя госпожа.

— Хорошо. — Она положила цветок обратно. — Значит, мне не о чем волноваться.

Ложь. Чистая, прозрачная ложь. Ей было о чём волноваться. Иначе меня бы здесь не было.

— Скажите, — продолжила Северайн так же мягко, — ты знала девушку по имени Дана?

Я заставила себя не дёрнуться. Совсем.

— Да, моя госпожа. Мы работали в одном крыле.

— И что с ней случилось?

— Мне сказали, что её перевели.

— А ты поверила?

Я опустила взгляд на пол. На миг в памяти всплыло лицо Лиссы, её шёпот о пропавших, слова Бренны про слишком громкие поиски.

— Мне не положено сомневаться в том, что говорят старшие, моя госпожа.

— Как удобно, — тихо произнесла Северайн.

Потом наступила пауза. Длинная. Намеренная. Она позволяла словам осесть, а мне — самому себе показаться подозрительной, если я начну слишком торопиться с ответами.

— Знаешь, что мне нравится в людях твоего круга? — сказала она наконец. — Они часто недооценивают, насколько заметными становятся, когда пытаются быть незаметными. Тот, кто боится поднять глаза, нередко выдаёт себя сильнее того, кто смотрит прямо.

Я медленно вдохнула. Это уже было не про Дану. Не про обычный разговор. Это было про меня. И слишком близко к правде.

— Простите, моя госпожа, если моё поведение показалось вам странным.

— Оно показалось мне изменившимся.

Я подняла взгляд ровно настолько, чтобы увидеть её лицо. Абсолютно спокойное.

— После падения на лестнице многое изменилось, — сказала я.

— Да. Это я уже слышала.

Она подошла ближе. Совсем близко. Настолько, что я увидела тонкую серебряную нитку в шве её рукава и едва заметную линию усталости у виска, которую никакая безупречность не могла скрыть до конца.

— Я скажу тебе одну вещь, Мара, — произнесла Северайн почти ласково. — Незаметность — привилегия, а не естественное право. Её дают тем, кого считают безопасными. Но она очень легко заканчивается.

У меня внутри всё сжалось.

— Я понимаю, моя госпожа.

— Нет, — сказала она мягко. — Пока ещё нет.

И в этот момент в комнате запахло тем самым. Едва-едва. Настолько слабо, что кто-то другой, возможно, ничего бы не заметил. Но я заметила. Горькая сухая трава. Очень тонко, очень чисто, будто след многократно перебивали духами и холодным воском. Не свежий. Старый. Прилипший. Я не знала, было ли это на ней самой или пришло за ней, как шлейф прошлого. Но одного этого хватило, чтобы по спине стекла тонкая ледяная струйка.

Северайн смотрела на меня не мигая.

— Ты побледнела, — сказала она.

— Простите.

— Чего ты боишься, Мара?

Вот теперь вопрос был задан прямо. Почти. Не «что ты знаешь», не «что видела», а именно это. Чего боишься. Потому что страх говорит о человеке иногда больше, чем его память.

Я заставила себя ответить спокойно:

— Потерять работу, моя госпожа.

Она изучала моё лицо ещё несколько секунд, потом медленно отступила. И в этом движении было что-то особенно неприятное — как будто она не отстала, а просто закончила первый круг.

— Хорошо. Значит, постарайся её не потерять, — сказала Северайн.

Я уже решила, что разговор окончен, когда она добавила:

— И ещё, Мара. Если вдруг тебе покажется, что ты увидела или услышала нечто странное в западном крыле, правильнее будет прийти не к другим слугам, не к старшим уборщицам и даже не к тем, кто любит задавать слишком много вопросов. Правильнее будет прийти ко мне.

Сердце ударило так тяжело, что я едва не выдала себя дыханием. Вот оно. Значит, она знает не только о странностях. Она знает о Кайрене. Или, по крайней мере, догадывается, что между мной и ним уже есть какая-то нитка.

— Я поняла, моя госпожа.

— Надеюсь.

Она отвернулась к окну. Разговор был закончен.