Любовь без срока давности - Ольга Ивановна Коротаева

Всегда такой была. Да, ты тушила себя, чтобы выжить, не давала себе жить по-настоящему. Много лет походила на угли, но я-то всегда знал, что под ними всё то же пламя! Свети для себя и для меня, Нина, не сдерживай себя. Пожалуйста.

Всё же осторожно высвобождаюсь, поправляю халат и беспокойно осматриваю тёмную лестницу. Даже так поздно кто-то мог нас увидеть. Я совсем потеряла голову, раз веду себя, как заигравшийся подросток с бушующими гормонами.

– Нам нельзя больше встречаться, – не глядя на Ваню, говорю я. – Мы слишком разные, между нами пропасть. Пусть всё будет как раньше.

– Нет, Нина. – В голосе Вани звенит сталь, и это настолько неожиданно, что я невольно поднимаю голову. – Обратного пути нет. Я долго колебался, прежде чем признаться. И мне было нестерпимо больно видеть тебя с другим мужчиной. Я знаю, что тебя гложет разница в возрасте, но для меня её нет, Нина. Я не чувствую между нами той пропасти, о которой ты говоришь. Она – лишь плод твоего воображения.

– Этот плод документально подтверждён, – перебиваю я и вздыхаю: – Вань, ты удивительный! Мне действительно нравится с тобой… быть. Но подумай сам! Через десять лет мне будет почти сорок, а ты всё ещё будешь молодым.

– Я не вампир вроде, – смеётся он, – чтобы быть вечно молодым. – Опускает руки мне на плечи. – Нина, позволь себе гореть! Не думай о будущем. То, чего ты боишься, может и не случиться. Может, через год меня собьёт машина или заберёт неизлечимая болезнь.

– Тьфу на тебя, – содрогаюсь я. – Что ты такое говоришь?

– Предполагаю, – улыбается он. – Жизнь коротка, Нина. За этот год я понял, что нельзя её откладывать на потом. Этого «потом» может и не быть.

Взгляд его мрачнеет, на миг в лазурных глазах мелькает боль. У меня сердце сжимается: что же он пережил за этот год? Спросить не успеваю: Ваня опускает голову, осторожно снимает презерватив, аккуратно завязывает. Любуюсь, как Ваня поправляет брюки, застёгивает пояс на поджаром торсе. Мощное тело он качал не для красоты, а чтобы противостоять тем опасностям, с которыми столкнулся. До армии он был открытым и улыбчивым, а сейчас словно повзрослел на десять лет. На те десять лет, что нас разделяют. Может, поэтому парень не ощущает этой пропасти?

Молча обнимаю его, Ваня утыкается носом мне в шею, целует.

– Нина, – шепчет, – даже скрывая свой огонь, ты остаёшься для меня путеводной звездой. Ради тебя я преодолею всё.

Провожу ладонью по короткому ёршику его волос, вдыхаю мускусный мужской аромат. От Вани приятно пахнет, хочется дышать им, жить им, наслаждаться им.

– Но я не могу, – с болью в голосе отвечаю сама себе. – Я не имею права мешать тебе жить. Влюблённость пройдёт, ты встретишь хорошую девушку и женишься на ней.

Ваня молчит, ощущаю, как напрягается его тело, слышу шумный вздох. Парень отстраняется и смотрит сверху вниз по-новому: жёстко, настороженно. У меня мурашки бегут по спине от его взгляда, словно под прицелом вдруг оказалась. Невольно отступаю, говорю:

– Ты меня идеализируешь, Ваня. Я не такая. Все эти красивые слова об огне и звёздах, они не про меня. А я… – Смотрю в его глаза и решаю порвать прямо сейчас, чтобы ни ему, ни мне не стало больнее. Решительно произношу: – Я просто пользуюсь тобой, твоим красивым телом, ты меня возбуждаешь, даёшь мне то, что я хочу.

– Тогда почему отталкиваешь? – перебивает он и говорит холодно: – Пользуйся дальше. Я тоже этого хочу. – Приподнимает бровь. – Не нравится слушать красивые слова? Больше не буду их произносить. Если хочешь, заключим договор. Будем любовниками. Тебе же нравится моё тело? А я очень сильно хочу тебя. Можно составить расписание.

У меня вырывается смешок:

– Расписание?

Смотрю недоверчиво: почему он так изменился? Я сделала ему больно? Или всё, что говорил Ваня, сказано лишь для того, чтобы уломать меня на секс? Каждое произнесённое им слово причинило мне боль. Выпрямляюсь, говорю строго:

– Хорошо. Но как только ты начнёшь встречаться с кем-то, мы это прекращаем.

– Согласен, – кивает он и смотрит угрюмо. – А ты говори, если тебе кто-то понравится. Всё должно быть честно. Между нами никаких тайн.

– Договорились, – протягиваю раскрытую ладонь.

Ваня крепко жмёт мою руку. Лицо его становится злым, я тоже не остаюсь в долгу.

– Кстати, о тайнах. Ты обещал мне объяснить «побег» из части и свою причастность к делу Мершикова.

– Объясню, – кивает он и идёт к своей квартире. – Завтра в обед.

Щёлкает замок, а я всё смотрю на закрытую дверь. Опять обед? И как мне за час поговорить и с Роговым, и с тётей Таней, ещё и с Ваней? Про доктора вообще молчу. Теперь в больницу даже позвонить не успею. Вздыхаю и иду домой, в груди ощущаю тяжесть. Вроде и победила, Ваня согласился на компромисс. Но почему же кошки скребутся на сердце?

* * *

Утром, умываясь, размышляю, не сменить ли зубную пасту. И как раньше не замечала, какая она противная? Просто ужасная! Не выдержав, выплёвываю пену и быстро прополаскиваю рот. Даже затошнило от этой гадости! Смотрю срок годности: вроде нормальный. Может, хранение неправильное? Иду на кухню, бросаю тюбик в мусорное ведро.

– Доброе утро! – суетится мама. – Паста закончилась?

– Испортилась, – отвечаю. – Как бы кто не отравился. Новую куплю.

– Кофе будешь? – не отвлекаясь от сковородки, спрашивает она.

– Ага, – киваю и опускаюсь на стул.

Разминаю виски: голова гудит. До кофе я считаюсь лишь условно проснувшейся. Мама ставит передо мной дымящуюся чашку и замечает:

– Ты очень бледная. Уверена, что не нужно показаться врачу? Позвонить Симону Лазаревичу?

– Зачем ему звонить? – заходит на кухню отец.

Целует маму и меня, опускается рядом. Я улыбаюсь:

– О! Это дикая сцена ревности?

– Пока только вопрос, а от ответа будет зависеть следующая сцена, – спокойно отвечает папа. Смотрит на маму: – Этот ботаник не успокоился ещё? Снова к тебе клинья подбивает?

– Ну что ты говоришь? – краснеет мама. Я снова расплываюсь в улыбке, а она прижимает ладони к пылающим щекам: – Я хотела попросить Нину принять без очереди. Посмотри на дочь, она такая бледная!

– Так с чего ей загорелой быть? – отхлёбывая из чашки ароматный чай, ворчит отец. – Другие копят на отпуск, в Турцию едут загорать, в Египет. А наши дочери готовы на работе здоровье оставить, чтобы нам сохранить. Где-то мы просчитались, неправильное воспитание девочкам дали!

– Самое правильное, – смеюсь.

– Тогда где мои внуки? – недовольно хмурится отец. – Тебе уже тридцать скоро, а до сих пор ни мужа, ни детей! Нет, моя вина…

Улыбка моя становится