Первый надрез - Кэндис Райт

Первый всхлип прорывается наружу почти сразу после того, как нахлынула волна оргазма. Но он продолжает, обнимает меня крепче, полностью игнорируя твердый член, и тихо шепчет, чтобы я не сдерживалась.

И я не сдерживаюсь. Господи, вообще не могу остановиться. Будто этот оргазм что-то во мне сломал — или, наоборот, вскрыл, заставив выпустить наружу все чувства, которые я слишком долго запирала внутри. У меня так давно не было места, где могла бы позволить себе развалиться на части, что научилась держаться даже тогда, когда внутри всё рушилось. И где-то между тем моментом, как я приехала в материнский чаптер, и сейчас, Ганнибал стал для меня именно таким местом.

Когда мне наконец удается немного успокоиться, он снова приподнимает мой подбородок привычным жестом и большими пальцами стирает оставшиеся слезы.

— Полегчало?

Киваю, чувствуя, как начинает гореть лицо.

— Мне стыдно.

— За что? По-моему, тебе нужен был повод наконец сломаться. Тебе просто нужно поверить, что я не дам тебе упасть.

— Я не могу. Хочу, просто…

— Знаю. Но у нас впереди целая жизнь, чтобы с этим разобраться.

Глубоко выдохнув, тянусь к его всё еще твердому члену, но он перехватывает мое запястье.

— Это подождет. Давай сначала тебя оденем и закончим с делами.

Удивленно поднимаю на него взгляд. По тому, как дергается его челюсть, я понимаю — он догадался, куда унеслись мои мысли.

— Я не он.

Развернувшись, начинаю молча одеваться. Не могу просто выключить мозг и сделать вид, будто Дриллера никогда не было. Будто он не переломал во мне столько всего, что теперь я сомневаюсь в каждом слове и действии. Ганнибал не уходит, как мог бы. И, похоже, мое молчание его совсем не задевает. Он просто наблюдает, как я одеваюсь, следя за каждым движением. Не буду врать — это немного нервирует. Стараюсь выбросить мысли из головы, ровно до того момента, как он снова опускается передо мной на колени, чтобы надеть носки и обувь.

— Почему ты так добр ко мне? — не выдерживаю я.

— Потому что могу. И потому что хоть кто-то должен, — отвечает он так просто, будто это самая очевидная вещь на свете.

Наверное, так и есть. Думаю о его словах, пока мы выходим из примерочной, забираем мои новые вещи и прощаемся с Клэр, которая, кажется, понимает о нас слишком много.

Быть добрым к человеку — это так просто. И всё же меня всю жизнь окружают люди, которые ведут себя так, будто это непосильный труд. Я ведь ничего им не сделала. Они просто выбрали свою сторону в какой-то дурацкой игре школьной политики, о которой я даже не подозревала, пока сама не осталась за бортом — одна, наблюдая со стороны. Это заставило меня усомниться во всем. Те немногие люди, которых я считала друзьями, не оказались настоящими. Иначе они не отвернулись бы от меня. Стыдно признавать, но за последнюю неделю, пока я была заперта днем в комнате Ганнибала и засыпала ночью в его объятиях, чувствовала себя как дома сильнее, чем когда-либо за всё время в Огайо.

— Тебе нужно что-нибудь еще?

Слова Ганнибала вырывают меня из мыслей.

— Разве что средства гигиены.

Не выпуская руки, он ведет меня в отдел с косметикой и средствами для ухода, хватая с полок куда больше, чем вообще нужно, а потом тянет дальше в соседний магазин.

Застываю прямо в дверях, скользя взглядом по полкам с детскими вещами. Ганнибал отпускает мою руку, подходит к ближайшему стеллажу и берет мягкую игрушку в виде мотоцикла. В полном ошеломлении молча наблюдаю, как он оплачивает ее, и возвращается ко мне с ухмылкой.

— Надо с самого начала приучать нашего парня к правильным вещам. Что такое? Что случилось? — спрашивает он, когда я снова начинаю плакать.

— Гормоны? — с трудом выдавливаю, пока он обнимает меня за плечи и ведет обратно к машине.

Как признаться ему, что он первый человек, который вообще заговорил о ребенке без отвращения в голосе? Не считаю тревогу Невеи за малыша, когда она увидела мои синяки. До сих пор не понимаю, это было искреннее беспокойство или ей просто казалось, что она должна его испытывать. Фух, я уже сама себе не кажусь нормальной.

Ганнибал открывает мне дверь, помогает устроиться поудобнее, потом закидывает пакеты назад, снимает жилет и бросает его на заднее сиденье, прежде чем сесть за руль.

— Есть хочешь?

— Не отказалась бы.

— Чего хочешь?

Мне даже думать не приходится.

— Бургер и молочный коктейль.

— Вот это моя женщина.

Улыбаюсь и отворачиваюсь к окну. Ровное урчание двигателя постепенно расслабляет меня, и я закрываю глаза. А в следующий момент уже чувствую себя на руках у Ганнибала, он несет меня обратно в спальню.

Глубоко вдыхаю его запах, прежде чем он осторожно укладывает меня на кровать и стягивает обувь.

Когда он поднимает взгляд и понимает, что я проснулась, тяжело выдыхает.

— Прости. Старался тебя не разбудить.

— Я скорее голодная, чем уставшая, — жалобно бормочу. Я правда хотела тот бургер.

— Сейчас отправлю проспекта разогреть еду и принести наверх. Не знал, что именно тебе взять, так что набрал понемногу всего.

— Я не привередливая.

У меня никогда не было роскоши такой быть.

— Побудешь немного одна?

Хмурюсь, глядя на него.

— Всё нормально. Я привыкла быть одной.

Мой ответ ему явно не нравится, но я не понимаю, что именно он хотел услышать. На секунду он замирает в дверях, а потом молча уходит.

Тяжело вздыхаю и смотрю в потолок. Какой же странный сегодня был день. Хороший, но странный. С плохими днями я умею справляться. Последнее время у меня только они и были. А вот что делать с хорошими — понятия не имею. Насколько это вообще жалко?

Разозлившись на себя за излишнюю драматичность, слезаю с кровати и остаюсь в одном белье. Натягиваю одну из футболок Ганнибала и его боксеры, понимая, что скоро принесут мои вещи и больше не придется носить этот комплект. И точно не собираюсь задумываться о том, почему от этой мысли вдруг становится грустно.

Сложив одежду, кладу ее на комод, когда в дверь стучат. Закусив губу, на секунду замираю, не зная, можно ли мне вообще открывать.

— Лола? Это Хупс. Ганнибал прислал меня с едой.

С облегчением выдохнув, открываю дверь и вижу проспекта с подносом, заставленным едой, и парой книг под мышкой.

— Эм… тебе помочь?

— Нет, всё нормально. Просто скажи, куда поставить.

— На кровать?

Когда он заходит внутрь, непроизвольно отступаю назад. Хупс ставит поднос на кровать, берет книги