Первый надрез - Кэндис Райт

— Пугливая какая стала, — замечает Иниго.

— Раньше такой не была, — отвечает Блейд раньше меня. — Видел ее всего пару раз, но тогда в ней была та же искра, что и у Саншайн.

— Ну, кто-то эту искру явно потушил, — мрачно говорит Конан.

— Она ведь была старушкой Дриллера. Неудивительно, — тяжело вздыхает Блейд.

— Была. Теперь она моя старушка.

— Хм. Интересно, — ухмыляется Конан.

— По-настоящему или просто способ выманить Дриллера? — Иниго скрещивает руки на груди.

— А одно другому мешает?

— Не знаю, Ганнибал. Мешает? Эта девчонка выглядит так, будто держится из последних сил. Как она вообще оказалась здесь, из всех возможных мест?

— Пришла предупредить Хэвока, что Дриллер и Хан что-то замышляют. Она не знала подробностей, просто хотела, чтобы он был настороже.

— Для девушки, которая так его подставила, это был серьезный риск — явиться сюда. Может, в этом и был смысл, — замечает Блейд, приходя к тому же выводу, что и Хэвок.

— Мы тоже допускали такой вариант. Но если это действительно был ее план, то в сборе информации она, блядь, полный ноль. За всю неделю она не задала ни единого вопроса — ни о клубе, ни о ком-то из нас. И вообще не выходила из моей комнаты. Только сегодня утром, когда вывез ее в город посмотреть, рискнет ли Дриллер сделать ход.

Он кивает, совсем не выглядя удивленным.

— Она здесь слабое звено. И во всей этой истории с переходом от Хэвока к Дриллеру всегда было что-то неправильное. Я списывал это на то, что клуб палец о палец не ударил, чтобы помешать, оставив Хэвока барахтаться в одиночку. Но, возможно, там всё куда глубже.

— О, там точно что-то есть. Я в этом уверен. Лола ненавидит Дриллера. Когда она сюда приехала, вся была в синяках, так что само по себе это неудивительно. Но я раньше сталкивался с жертвами домашнего насилия, и у большинства из них есть что-то общее — даже у тех, кто больше никогда не возвращается к своим ублюдкам. Не знаю, как объяснить… будто они таскают на плечах дополнительный груз стыда. И не потому, что остались рядом, а потому, что любили своих мучителей. Именно поэтому такие ублюдки могут творить дерьмо так долго. Насилие начинается после того, как они заставляют женщину влюбиться настолько сильно, что она больше не понимает, как выбраться. После вспышек жестокости обычно следуют красивые жесты и тонны показной любви, из-за чего жертва начинает верить, что сама во всем виновата. Что если бы она лучше слушалась… сильнее старалась…, — запускаю руку в волосы. — Полная херня, конечно. Они всё ждут, когда вернется тот мужчина, в которого они когда-то влюбились, не понимая, что его никогда не существовало. Тратят все силы, пытаясь «исправить» его, а в итоге ломаются сами.

— Пару раз видел такое своими глазами, — кивает Конан. — А потом начинается: «прости», «это случайно», «больше не повторится». Всё по методичке гребаного нарцисса.

— Но в случае Лолы я не вижу этого. В ней есть страх, злость и дохуя ненависти — вот и всё. Если она когда-то что-то чувствовала к Дриллеру, то это давно сдохло. Не вижу даже намека. Не знаю, может, ошибаюсь, но перейти от Хэвока к Дриллеру и при этом не чувствовать…

— Унижения? Стыда? — предполагает Иниго.

Я киваю.

— Да. Дриллер и Хэвок — вообще как небо и земля. Не может быть, чтобы люди не тыкали ей это в лицо, будто она сама заслужила всё, что получила. Но эта история всё равно не складывается.

— Думаешь, что-то не сходится? — Блейд переводит взгляд в сторону двери, за которой скрылась Лола.

— Думаю, там гораздо больше, чем кажется. Пока не знаю что именно, но выясню.

— И что Хэвок обо всем этом думает?

— Скажем так, любви между ними давно не осталось.

— Ну, работы у тебя будет дохрена, это точно. Новый клуб, новая старушка и тонна чужого багажа, — предупреждает меня Блейд.

— И не забудьте про детей.

— Иисусе, блядь. Ганнибал — отец. Меня каждый раз от этого выносит, — ржет Конан.

Иниго ухмыляется.

— Уже жаль того пацана, который однажды захочет пригласить дочь Ганнибала на выпускной.

Мгновенно замираю, лицо тут же перекашивает от раздражения. Прекрасно знаю, чем обычно заканчиваются выпускные у подростков.

— Только через мой труп. Или его.

Все трое ржут, ублюдки.

— Знаешь, мне почему-то кажется, что ты окажешься куда лучшим отцом, чем думаешь.

— Надеюсь, ради Милли и малыша это правда, — тяжело вздыхаю, проводя ладонью по лицу. — Мне пора. Дорога будет долгой.

— А что с твоим байком?

— Попрошу парней закинуть его в кузов и перегнать следом.

— Ладно. Берегите себя. Как только всё уляжется, приедем в гости.

Блейд хлопает меня по спине, остальные кивают на прощание.

Быстрым шагом возвращаюсь к пикапу, где меня ждет Лола, закидываю рюкзак назад и сажусь за руль.

— Готова?

Лола так сильно вцепилась в край сиденья, что костяшки пальцев побелели, взгляд прикован к воротам.

— Настолько, насколько вообще могу.

— Лола…

Она поднимает на меня взгляд, огромные глаза блестят от непролитых слез.

— Буду в порядке. Просто устала. Думаю, немного посплю, если ты не против.

— Конечно. Черт, — тут же выскакиваю из пикапа, внезапно вспомнив, что всё еще в жилете, и бросаю его на заднее сиденье.

Повернувшись к Лоле, замечаю, как она устраивается головой у окна. Стянув худи, комкаю его и снова забираюсь в машину.

— Вот, подложи под голову, а то шея затечет.

— Спасибо.

Она берет худи, пока я завожу двигатель и жестом показываю Хупсу открыть ворота.

— Мне немного грустно за тебя.

— Это еще, блядь, почему?

— Ты уезжаешь из дома. Места, где твоя семья, клиника… да почти вся твоя жизнь осталась здесь. И если бы мы не столкнулись с теми тремя по дороге, никто бы даже не вышел попрощаться. Люди, за которых ты готов убивать, и никто не пришел сказать тебе «пока»?

Прикусываю губу, неожиданно довольный тем, что она злится за меня.

— То, какой я с ними, и то, какой с тобой, — совершенно разные вещи. Я нехороший человек, Лола, и они это знают. Даже если бы сегодняшний день не полетел к чертям, устраивать мне прощальную вечеринку было бы примерно то же самое, что созывать людей на похороны. Люди боятся. И меня это полностью устраивает.

— Тогда могли бы хотя бы устроить вечеринку в честь того, что ты наконец сваливаешь, — бурчит она.

Не выдерживаю и смеюсь. И это ощущается странно. Но при этом — абсолютно искренне. Через пару минут