Реверс - Кейт Стюарт

— Ты даже не слышала, что я записал, — защищается он.

— Подозреваю, ты прекрасно знаешь, насколько это хорошо. Ты вообще понимаешь, что для некоторых музыкантов такой объем — работа всей жизни?

Он фыркает.

— Потому что, если это выстрелит, я смогу расслабиться и жить припеваючи, да?

От него буквально исходит тревожная энергия — плечи напрягаются, осанка становится жестче.

— Значит, когда ты говоришь, что у тебя «нет выбора» …

— Я именно это и имею в виду, — перебивает он, бросая на меня взгляд. — Я не могу долго сидеть без дела. Мне нужно играть, слушать, писать, быть внутри этого. Без музыки я пустой. Я чувствовал это с самого детства. Но вместо того, чтобы рассчитывать на открытые двери, я пахал до изнеможения, делая всё, чтобы проложить свой путь.

— Каким образом?

Он надолго замолкает, прежде чем всё-таки заговорить.

— Когда мне было девять, мы отдыхали на озере Lake Tahoe[31] у одного из очень богатых, до неприличия обеспеченных друзей моих родителей. И папа застал меня за тем, что я мыл одну из лодок этого самого друга, за деньги.

— Зачем?

— Мама как раз перед этим возила меня в Мексику к родственникам. Именно там я впервые по-настоящему увидел, какие бывают социальные границы между людьми, и какое мышление нужно, чтобы выбраться из одной точки в другую. Это был не первый раз, когда я столкнулся с тем, как живут другие, но именно тогда это ударило сильнее всего. Тогда я понял, что решетки за забором охраняемого поселка, в котором я рос, — это всё равно решетки. Какими бы блестящими они ни были.

Он делает паузу.

— Именно тогда во мне и начало расти это раздражение от того, насколько мы были отрезаны от остального мира. И при этом я прекрасно понимал, какой ценой мои родители оказались по ту сторону этих ворот. Они надрывались, чтобы всё, что они вместе построили и заработали, было в безопасности.

Одной рукой он держит руль, другой проводит по джинсам.

— Папа это понял. Он всегда был помешан на трудовой этике и позволял мне зарабатывать, когда появлялась возможность. Иногда я таскал для группы легкое оборудование или мыл туалеты в студиях. Делал всё, что мог, чтобы откладывать деньги на собственное студийное время. Когда мне исполнилось пятнадцать, он официально оформил меня в штат — с той же оплатой, что и у всех остальных. Потому что я был настроен зарабатывать свои деньги, как и он.

— И ты не думаешь, что это могло бы расположить к тебе будущих фанатов?

— К сожалению, это, скорее всего, сочли бы уловкой. Поэтому я и не хочу, чтобы они когда-нибудь об этом узнали.

Я выдыхаю и качаю головой, пока он долго и внимательно смотрит на меня.

— Я однажды смотрела документальный фильм, где Джон Леннон разговаривал с фанатом возле своего дома. Было очевидно, что у того парня серьезные проблемы с психикой — до такой степени, что никакой обычный разговор не мог убедить его в том, что Джон не является ответом на все его вопросы. И Джон всё равно впустил его к себе, накормил и поговорил с ним настолько бережно, насколько мог, пытаясь донести главное: он не решение. — Я делаю паузу. — Для людей, находящихся на виду, это по-настоящему пугающий сценарий. Как вообще, черт возьми, можно нести такую ответственность?

Он качает головой.

— Я не хочу быть ответственным за то, как люди себя ведут, думают, живут или какие решения принимают. Если уж на то пошло, посыл в моей музыке как раз в том, чтобы они думали сами.

Он бросает на меня косой взгляд.

— Я не думаю, что можно прожить подлинную жизнь, вдохновляясь другими людьми и их повседневной жизнью, но можно вдохновляться тем, что они создают. Это огромная разница. Если какой-нибудь парень решит сделать предложение из-за любовной песни, которую я написал, — отлично. На этом всё и должно заканчиваться. Я не говорю, что у известных людей нет ответственности. Если они ведут себя безрассудно, или творят откровенную дичь, их должны за это привлечь к ответственности. Обязательно. Но тем, кто просто хочет тихо делать свое дело, становится почти невозможно удержать личную жизнь в стороне. И это еще не всё…

— Только попробуй сейчас остановиться, — предупреждаю я.

— Видеть, как мой отец месяцами был в состоянии полного эмоционального краха из-за одного из своих фанатов, полностью изменило мое представление о том, чего я вообще хочу от всего этого.

— Ты про самоубийство Адриана Таунa? — уточняю я. — Я знаю, Адриан был фанатом Сержантов и покончил с собой на одном из их последних концертов. Эта история неделями не сходила с заголовков.

Лицо Истона мрачнеет.

— Мне кажется, многие не осознают, что живут среди отголосков самых переломных моментов своей жизни.

— Он был психически болен, — тихо говорю я. — Никто в этом не виноват.

— Скажи это моему отцу. Он был, блядь, полностью разбит почти целый год. Мы до сих пор чувствуем отголоски той ночи. Но всем, кажется, доставляет особое удовольствие тыкать пальцем и называть «сумасшедшими» тех, кого они не понимают.

Он проводит пальцами по нижней губе, грудь вздымается, а на лице проступает горькая ирония.

— Все обожают The Starry Night[32], но мне интересно, сколько людей знают…

— Знают что? — спрашиваю я.

— В этом и суть. Я не хочу портить никому впечатление, менять восприятие художника или хоть как-то умалять ценность его искусства.

— Каким образом?

— Ты правда хочешь знать?

— Теперь — да.

— Ладно. Он написал The Starry Night потому, что именно это видел во время одного из самых тяжелых маниакальных состояний, глядя в окно психиатрической клиники.

Он бросает на меня взгляд, словно проверяя мою реакцию, пока я мысленно представляю картину.

— Ты прав, — тихо говорю я. — Я этого не знала.

Он кивает.

— Большинство этого не знает, если только не углубляться в биографию художника или внимательно не слушать песню Vincent Дона Маклина[33]. Одни просто наслаждаются искусством. Другим становится любопытно — им хочется понять, откуда оно выросло. А когда начинают копать, под ногтями оказывается грязь, и это ощущение им совсем не нравится.

— Любопытство — это естественно.

— Я это понимаю. Правда. Но, исходя из того, что я видел и понял, творческое самовыражение, и особенно успех, всегда имеют свою цену.

Голос у него становится серьезным. Он съезжает с шоссе и, бросив на меня взгляд, останавливается на небольшой зоне отдыха. Рядом находится стол для пикника и угольный гриль, всего в нескольких шагах. Мелкие капли дождя покрывают