Реверс - Кейт Стюарт

Он одаривает меня своим фирменным суровым взглядом, а я смеюсь. Если честно, отец всё еще в довольно хорошей форме и регулярно ходит в зал, просто уже не так фанатично, как раньше.

— Это одно из преимуществ пенсии, — защищается он.

Я не нахожу в этом утверждении ничего хорошего и сразу это озвучиваю:

— Не вижу здесь никаких плюсов. Ты правда завязал окончательно?

Он пожимает плечами, будто сам не уверен. Но всё чаще и он, и остальные участники группы отказываются от выступлений, даже от разовых, ни к чему не обязывающих концертов.

Он смотрит на меня внимательно, почти прицельно, и я напрягаюсь, заранее зная, к чему он клонит.

— Меня куда больше интересует то, что сейчас начинается у тебя.

Я вздыхаю. По моему лицу он легко считывает: я не хочу об этом говорить. Но сбавлять обороты он не собирается.

— Просто скажи, где ты сейчас витаешь. Что у тебя внутри.

Папа — единственный, кто слышал мою музыку. Мама много раз слышала, как я пою и играю, но ни одной из записанных песен я ей так и не показал.

— Ты необъективен, — говорю я.

— Я знаю, насколько ты одарен. И дело не просто в таланте, Истон. Это по-настоящему выдающийся уровень. И ты это тоже знаешь, — он раздраженно качает головой. — Ты правда думаешь, что я хоть на секунду стал бы тебя подталкивать, если бы считал, что твоя музыка не заслуживает слушателя? То, что ты сделал, это разнос! И я горжусь тобой.

Его спокойное признание выбивает меня из колеи, хотя я не раз замечал, каким взглядом он смотрит на меня после того, как я даю ему послушать новый трек. Я позволял ему лишь слегка помогать шлифовать звук, не больше. Если быть честным, он действительно в какой-то мере поучаствовал в продюсировании, но совсем немного: большая часть моей работы так и осталась нетронутой. Зато он сделал другое, укрепил мой хребет, помог отточить навыки музыканта и автора. И при этом всегда — всегда — оставлял мне достаточно пространства, зная, что я хочу пройти этот путь сам.

— Иногда мне требуется всё мое самообладание, чтобы не сказать твоей матери, что нам наконец придется делить нашего сына… и надолго, — говорит он.

Он без труда считывает причины моей осторожности, потому что снова и снова вчитывался в смыслы, спрятанные в моих текстах.

— Ты контролируешь всё это, сын. Ты сам так сделал. И, черт возьми, как же я хотел бы, чтобы у нас была такая же возможность, когда мы только начинали.

Я киваю, это правда. Хотя «Мертвые Сержанты» подписали контракт с одним из крупнейших лейблов в индустрии, им годами приходилось подчиняться воле компании и всем тем, кто стоял выше, прежде чем они сумели отстоять право решать всё самим. Я не собираюсь идти по этому пути ни при каких обстоятельствах.

— Просто… ты уже дохрена ради этого сделал, — продолжает он. — И теперь, когда ты всерьез задумываешься о следующем шаге, мне стоит нечеловеческих усилий не накинуться на тебя с криком «давай, иди и делай», потому что ты сам прекрасно знаешь, в ту самую секунду, как ты решишься…

Он улавливает мое раздражение и тяжело выдыхает.

— Ладно. Пока оставим это. Но если ты не поднимешься наверх, ты же понимаешь, что она…

— Что — «она»? — резко обрывает его мама, уже стоя на середине лестницы в подвал.

Отец заметно вздрагивает; в глазах мелькает тень опасения, когда она доходит до площадки и скрещивает руки на груди.

— Что я сделаю?

— Господи, Граната, — он поворачивается к ней, в глазах уже пляшут искры, и он машинально похлопывает себя по карманам.

Я прикусываю губу, чтобы скрыть улыбку. Я знаю, что сейчас будет.

— Что ты ищешь? — хмурится мама.

— Твой намордник, — невозмутимо отвечает папа, и я не могу сдержать смешок.

— Кажется, я видела его рядом с пособием «Как хирургически удалить мужу яйца во сне для чайников», — парирует она.

Он и бровью не ведет:

— Я тебе сегодня говорил, какая ты заноза в заднице?

— Каждый день, — она приподнимает бровь, давая понять: меняться она не собирается. Ни сегодня, ни когда-либо.

Их словесная перепалка снова возвращает мои мысли к голубоглазой красавице, которую я высадил всего несколько часов назад. Мы с ней последние два дня общаемся примерно в том же духе, и я ловлю себя на том, что улыбаюсь всё шире.

— Это что такое? — спрашивает мама.

Я хмурюсь.

— Что — «что»?

Она впивается в меня внимательным взглядом.

— Ты так не улыбался с четвертого класса. С тех пор как получил цифровую валентинку от Авроры Лонг.

— Чушь собачья. И откуда тебе вообще это знать?

— Я многое знаю. И эту улыбку тоже, — спокойно отвечает она.

— Стелла, — вздыхает отец. — Отстань от него. Он наконец-то снова ночует дома.

— Серьезно, мам, — вмешиваюсь я, пользуясь его поддержкой. — Я просто пойду возьму тарелку.

— Уклоняешься от темы, — бросает она мне вслед и тут же разворачивается, чтобы последовать за мной.

Я взлетаю по лестнице, перепрыгивая через ступеньки.

— Я съезжаю, — снова угрожаю я, зная, что это подло, но сейчас этого хватит, чтобы сбить ее со следа.

А если честно, я и сам пока не понимаю, что происходит с женщиной, которая умудрилась так быстро влезть в мою жизнь, а теперь еще и в мою голову.

Снизу, у подножия лестницы, раздается вскрик мамы, а вслед голос отца, в котором слышно откровенное веселье:

— Беги, сын! Я возьму это на себя!

— Ах ты придурок… — начинает мама, но ее протест обрывается. И мне даже не нужно оборачиваться, чтобы понять: папа затыкает ее так, что видеть это мне совершенно не хочется.

Ухмыляясь, я выключаю свет наверху лестницы и слышу, как их голоса смешиваются в приглушенном шуме, пока я оставляю их по ту сторону. Схватив свою тарелку с ужином со столешницы, я почти бегом поднимаюсь к себе в комнату, за тем самым редким уединением. Последние годы я почти не ночевал дома, одержимость брала верх и поглощала меня настолько, что я едва не потерял из виду любую жизнь за пределами этого круга.

Спустя какое-то время, стоя под горячими струями душа, я ловлю себя на том, что снова и снова думаю о темно-синих глазах, блестящих губах и кудрявых волосах с клубничным оттенком. Плотная пена собирается в бездействующих ладонях, тело откликается на эти образы, и я позволяю этому случиться и выпускаю часть напряжения, прежде чем вытереться и натянуть спортивные штаны.

Когда наконец оказываюсь под одеялом, понимаю, что