Реверс - Кейт Стюарт

class="p1">Он наклоняется вперед, опираясь предплечьями о стол, пока я опускаю свой драгоценный кусок в одну из четырех мисочек с растопленным маслом.

— Я абсолютно серьезно, — добавляю я. — Тебе, возможно, придется меня остановить.

— Сомневаюсь, что смогу, — отвечает он с усмешкой. — Это слишком увлекательно. Более того, могу гарантировать: я буду тебя поощрять. Псс, — шепчет он, маня меня пальцем и притягивая ближе.

Наши взгляды встречаются. Он ослепительно, по-своему сексуально улыбается, а потом аккуратно снимает с моей щеки кусочек краба и отправляет его к уже внушительной горке скорлупы.

На мгновение он полностью меня отвлекает. Я тщетно пытаюсь выбросить из головы все лишние мысли, включая его полные губы, прежде чем снова вернуться к своей миссии.

— Господи, мне это было так нужно, — говорю я, беря кружку пива чистыми краями ладоней и делая глоток. Тяжелая стеклянная кружка едва не падает на стол. Счастливо выдыхая, я поднимаю палец в тот момент, когда фоновая музыка обрывается и раздаются первые ноты новой песни.

Истон, готовый к игре, откидывается назад, потягивает пиво и слушает всего пару секунд, прежде чем уверенно заявить:

— Every Little Thing She Does Is Magic, the Police.

Я тут же хватаю телефон, открываю Shazam, название и исполнитель всплывают на экране.

— Невероятно, — качаю я головой. — Ты сегодня ни разу не промахнулся.

— Может быть, — усмехается он. — Но настоящие фанаты знают не только хиты.

— В смысле?

— Раньше синглы выпускали на виниле, — объясняет он. — На стороне A была главная песня — та, что крутили по радио. А на стороне B — другая, менее известная.

— Запасная?

— Скорее скрытая, — говорит он. — Часто именно там оказывались самые интересные вещи.

— И ты их знаешь?

— Многие, — кивает он. — И, если честно, некоторые из них мне нравятся куда больше самих хитов.

— Сколько песен из твоего бесконечного плейлиста ты вообще можешь сыграть сам?

Он замолкает. Я поднимаю взгляд и вижу, как он водит пальцем по ободку запотевшего стакана.

— Истон?

— Большинство, — тихо признается он.

— Господи… это же невероятно!

— Возможно, для тебя, — пожимает он плечами. — А для меня это вся жизнь, так что многое делается почти на автомате.

— Это дар, — подчеркиваю я. — Прими это.

— Ладно, — идет он на уступку, опираясь предплечьями о стол. — Но готов поспорить, ты так же легко назовешь даты ключевых новостных событий.

— Они тесно связаны с историей США, а я ее обожаю, так что… возможно, некоторые.

— Тогда давай проверим. — Я игриво шевелю испачканными в масле пальцами: «Погнали».

Он наклоняется ближе.

— Покушение на Рейгана?

Я сама удивляюсь, как легко всплывает ответ.

— 30 марта 1981 года.

— Конец холодной войны[39]?

— 3 декабря… — я щурюсь, — 89 года.

Моя улыбка становится шире.

— Давай еще.

Его полуулыбка на мгновение ослепляет меня.

— Смерть Рузвельта[40]?

— 12 апреля 1945 года. За восемнадцать дней до Гитлера, — отвечаю я. — И мне всегда было жаль Рузвельта. Он заслуживал узнать судьбу своего заклятого врага.

— Видишь, — удовлетворенно откидывается на спинку кресла Истон.

Я сдуваю прядь кудрявых волос с лица. Тех самых, которые он освободил примерно милю назад, выбросив резинку в окно. Заметив, как я борюсь с желанием снова начать жевать волосы, он наклоняется и аккуратно заправляет выбившуюся прядь мне за ухо.

Поблагодарив, я отодвигаю тарелку и вскрываю еще один пакетик с салфеткой с лимонным запахом, чтобы вытереть руки.

— Точно всё? — он бросает взгляд на почти пустую тарелку. — Или заказать еще пива и перезагрузить кормушку?

— В этот рот больше ничего не влезет, — сдаюсь я. Осознав формулировку, закатываю глаза: приличия сегодня явно взяли выходной. Срываю фартук и делаю глоток пива.

— Хочется заняться любовью, — невозмутимо выдает Истон.

Я закашливаюсь и чуть не проливаю пиво.

— Прости?

— Песня, — уточняет он, не упуская ни секунды моего смущения. — Feel Like Makin’ Love[41].

— Я сама напросилась, да? — усмехаюсь я. — А кто исполняет?

— Bad Company, — ухмыляется он. Каламбур — более чем намеренный.

— Еще один удачный подкол. Впечатляет, — улыбаюсь я. — Знаешь, при всей твоей ненависти к медиа из тебя вышел бы отличный радиоведущий. Твой сухой сарказм иногда вообще не считывается, ты мог бы половину гостей обложить, и никто бы не понял.

— Огромный, блядь, пас, — его лицо перекручивает откровенное отвращение.

Я не унимаюсь. Его музыкальная эрудиция была ожидаемой с таким детством и таким окружением, но не на таком уровне.

— Насколько далеко вообще уходит твоя внутренняя фонотека?

— С эпохи ревущих двадцатых[42], — отвечает он. — Но в основном тридцатые и дальше.

— Ничего себе, — говорю я и тянусь за кошельком, доставая карту.

— Даже не думай, — тут же обрывает он, заметив это. Я смотрю на него, ноздри раздраженно раздуваются.

— Это не свидание, — смеюсь я. — И вообще, по ощущениям, я только что съела краба на сумму чьей-то месячной зарплаты.

— Ты и так влезла по уши, прилетев сюда, — напоминает он. — По своей кредитке.

— Подожди… я это вслух сказала? — с ужасом спрашиваю я.

— Ага, — кивает он. — И, кажется, ты не до конца осознаешь, сколько всего говоришь вслух.

— Истон, — вздыхаю я. — Почему ты вообще так хорошо ко мне относишься?

— Без понятия, — честно отвечает он, и от его прямоты мне хочется рассмеяться. — Но я бы платил годовую зарплату, лишь бы еще раз это увидеть, — он кивает в сторону разгромленной половины стола.

— Знаешь, ты вообще-то очень даже приятный парень… если заглянуть на «обратную сторону» этого идеально отполированного образа законченного мудака.

— Ну а ты, как я вижу, всё еще отвратительный журналист, — невозмутимо заявляет он, кладя свою карту на стол и отшвыривая мою обратно, будто она бесполезна. — За весь день ты задала всего пару вопросов. И те — ерунда.

Он меня раскусывает. И я уже не уверена, сколько еще продержится мой идиотский спектакль.

— Они будут, — огрызаюсь я с кислой усмешкой.

— Ну конечно, — его ухмылка становится шире. Мои глаза сужаются, хотя внутри происходит ровно противоположное.

— Переспал, — вдруг произносит он. — Группа James[43].

— Всё, хватит выпендриваться. Ты победил, Истон.

— Да? — он приподнимает идеально очерченную темную бровь. — И каков мой приз?

— Пассажир, которому дурно, — я прижимаю ладонь к животу, где неприятно крутит. — Слушай, если мы собираемся продолжать тусоваться, мне, наверное, нужен душ и смена одежды. Этот фартук оказался бесполезным, и, если честно, моя грудь сейчас вся в масле.

Он громко хохочет, и я улыбаюсь ему в ответ, пока официантка забирает его карту.

— Наелись, дорогие? — спрашивает она с теплой улыбкой, переводя взгляд с него на меня. Она чуть старше, я бы дала ей немного за сорок, — с добрыми, мягкими глазами и