Василиса и проклятая мельница - Глория Нотта

это придётся тебе ответить! Будешь на дальнем золотом руднике до конца жизни камни таскать! Или к Гамаюн пойдёшь в услужение, ненадолго, правда – она тебя скоренько с ума сведёт своими песнями.

Глава 37

− Нет, тятя, не надо! Она слабенькая, меня даже пяти минут не удержала! И к птицам не веди! – закричала Любава, появляясь из того же тёмного угла. В руках девочки была зажата блестящая золотая тарелка и красивое красное яблоко. – Не губи её! Она хорошая!

При виде дочери гнев Полоза моментально испарился, и только подёрнувшиеся пепельной гневной плёнкой золотые глаза продолжали метать молнии.

− То-то, хорошая! Как заклинание правды обошла, признавайся! Есть у тебя амулет какой-то? Не верь пришлой – лгунья она!

Я только ошарашено переводила взгляд с отца на дочь и обратно.

− Ну и пусть! Оставь её! Я хочу чтобы она со мной осталась!

− Толку-то с неё, раз говоришь, квёлая, − оценивающий взгляд змея заскользил по мне, заставляя моментально почувствовать себя залежалым товаром, с которого ушлый продавец наскоро стряхнул пыль, в надежде всучить несведущему покупателю.

− Я ей помогать буду! − за такие слова мне захотелось обнять маленькую проказницу. Её отец удивлённо приподнял бровь:

− Неужто эта обманщица так тебе полюбилась, Любава?

− Да! Она на маму похожа! – окончательно добила меня змейка. Полоз как-то странно хмыкнул, закашлялся, отводя глаза, а потом просто махнул рукой. Прутья клетки исчезли, выпуская меня на свободу. Любава положила тарелку с яблоком прямо на пол и порывисто меня обняла.

− Не дам Василису обижать! – пробубнила она где-то в районе моего пупка. Благодарность к этой в общем-то почти незнакомой девочке, вперемешку с умилением заполнила грудь до краёв.

− Ну, пошли что ли, коль так просит дочка моя! – пробасил полоз, и добавил, грозя пальцем: − Но не вздумай Любаву огорчить или обидеть чем – вмиг помёт за птицами убирать отправишься.

После такого замечания радость от спасения как-то поубавилась. Любава, подхватила с пола не понадобившуюся тарелку с яблоком, и поскакала рядом, незаметно сменив змеиный хвост на две тонкие девичьи ножки.

Любавина комната была больше похожа на чертоги Хозяйки Медной Горы – именно так я представляла их в детстве, читая сказы Бажова. Нежно-зелёные каменные стены с едва заметными более тёмными прожилками, украшал рисунок из блестящих золотых цветов и райских птиц, восседающих на ветках. В углу стоял громадный расписной ларь до верху наполненный цветными камнями разных размеров.

Я, как любитель геммологии, тут же ринулась к ним, с горящими глазами. Ну как тут устоишь? Великолепные жеоды аметиста, кусочки яркого кунцита и ещё бог весть какой красоты…

− А-а-а! Тоже играться любишь! – довольно заулыбалась Любава, бесцеремонно разгребая несметное богатство и извлекая из-под разноцветного великолепия… золотую фигурку младенца! Если бы не желтый металлический блеск, его вполне можно было бы принять за спящего голенького ребёнка.

− Это мне тятя куколку сделал! – похвасталась девочка. − Пупс его зовут, по-заморски.

Пупса этого я еле удержала – весил он совсем не по-детски. Впрочем, той, для кого расстарался повелитель золотых запасов Земли, это ничуть не мешало – она запросто сунула в прямом смысле золотого ребёнка под мышку и попросила:

− А поможешь его спеленать, как настоящего? Я тятю просила, он не умеет. Не барсуков же с птицами просить – у них лапы когтистые и хватучие, вмиг дитятю обидят!

− Хорошо, − вздохнула я. – Клади Пупса на кровать. Где у тебя пелёнки?

− Вот! – радостная девочка вмиг вытащила откуда-то из-под кровати ещё один ларь, пониже, но пообъёмней, в котором оказались отрезы с тканями. Бесцеремонно взяв сверху свёрток невероятно красивой ало-золотой шелковой органзы, Любава оторвала от него руками большой неравномерный кусок, и забеспокоилась: – А не замёрзнет Пупс? Может его ещё во что завернуть?

− Давай сначала так попробуем. Вдруг ему понравится?

Кое-как запеленав тяжеленного Пупса, я передала его сияющей как солнце «маме».

− Ну, что, сынок, нравится тебе тётя Василиса? – проворковала Любава, щекоча куклу под подбородком. И вот тут случилось такое, к чему я совсем оказалась не готова, хотя уже и смирилась с разными чудесами мира Нави. Младенец раскрыл глаза, цвета антрацита и ответил:

− Да-а!

Не окажись рядом кровать, я села бы прямо на пол. Змейка ничего не замечала, продолжая разговаривать с золотым болваном:

− Она хорошая! А ты есть хочешь?

− Да! – вновь хрипло пробасил Пупс и скосил на меня глаза, в которых сверкнул очень настораживающий алый блик.

− Сейчас-сейчас, моё золотце! – заворковала заботливая девочка. – Снесём тебя к Аграфене! Пусть подаст чего-нибудь! Сегодня как раз хвастала, что к обеду будут расстегаи с капустой.

Про рацион для младенцев я благоразумно промолчала – этот «ребёнок» бросал на меня недвусмысленные взгляды, причмокивая пухлыми золотыми губами. Пусть лучше полакомится пирогом чем… Почему-то на ум пришла сказка о Ганзеле и Гретель – совсем уж «не в ту степь».

Глава 38

Аграфеной оказалась крупная упитанная женщина со строгим плоским лицом, наводящем на мысли о суповой тарелке. Черные, как-то неестественно блестящие волосы, гладко облепляли голову, переходя в длинную косу толщиной в руку. Аграфена шуровала кочергой в большой русской печи, обложенной белой плиткой с очень красивыми рельефными орнаментами. Вынув из пылающего горнила большой горшок, она ловко пристроила его на каменную подставку рядом с печью, закрыла пышущую жаром печную пасть почерневшей от долгого использования заслонкой, и только потом повернулась к нам.

− А-а-а! Моя ягодка пожаловала! – улыбка преобразила строгие черты женщины, тут же сделав её уютно-сдобной. Неожиданно мелодичный голос усиливал впечатление. Почему я решила, что она должна говорить грубо и хрипловато?

− Вот как раз взвар поспел, − при помощи тряпки она сняла крышку с горшка. В воздухе тут же разлился сладкий аромат лета – фруктово-травяной, с лёгкой горчинкой корицы. – Расстегаи остыли, как ты любишь.

Женщина делала вид, что в упор меня не замечает.

− Аграфена, накорми пожалуйста Василису! Я проголодаться не успела. И ещё Пупсу дай земляного молока – давно с ним не играла, он тоже изголодался.

Безразлично скользнув по мне взглядом, Аграфена слегка скривилась, принимая на руки золотого ребёнка. Теперь назвать его куклой не поворачивался язык. Без видимых усилий она покачивала неподъёмного Пупса на одной руке, другой копалась в ящике у стола, бормоча при