Вакцина любви - Дейдра Дункан

облегает меня, как плотно сидящая броня. Полагаю, именно поэтому я порой могу показаться со стороны высокомерной. Но все равно их стервозность зашкаливает. Ночной ординатор сказала мне, что они жалуются на меня за моей спиной.

Может, они тоже поверили в слухи.

Ничего ей не ответив, я сажусь за компьютер и вношу стандартные назначения на стимуляцию[66] – то есть делаю то, что могла бы сделать и она сама за то же время, что потратила на нравоучения.

Пробежав глазами по записям, я замечаю, что у пациентки из двенадцатой частота сердечных сокращений резко упала до восьмидесяти – что не предвещает ничего хорошего.

Я направляюсь в палату и встречаю там медсестру.

Как же ее зовут?

Кристал.

Пациентка кричит:

– Вытащите его из меня! Вытащите!

После девяти месяцев практики у меня выработался иммунитет ко всему подобному. К крикам, замедлению сердечного ритма и кровотечению, которое иногда выглядит так, будто кто-то открыл кран. Раньше у меня подскакивал пульс и под мышками выступал пот, а теперь я просто надеюсь, что она хорошо тужится, чтобы у меня осталось время съесть немного арахисового масла перед следующим ЧП.

– Вызовите доктора К. и доктора Нараян, – прошу я медсестру.

Она кивает.

Уже показалась голова ребенка, и папаша в панике кричит:

– О, черт! Что это?

– Головка вашего малыша.

Я натягиваю халат и подкатываю табурет, усаживаясь между ногами пациентки.

В палату вбегают медсестры, но доктор Нараян обедает в комнате отдыха, поэтому я сомневаюсь, что она успеет.

Всего две потуги, и раздается первый крик новорожденного.

Отвлеченная ребенком на своей груди, пациентка не реагирует, когда я извлекаю плаценту и оцениваю разрывы. Это моя самая нелюбимая часть родов – собирать воедино то, что больше похоже на фарш.

После обезболивания я приступаю к процедуре восстановления.

– Эй, док, не забудьте наложить для меня лишний шов!

Отец ребенка подмигивает мне и смеется.

Я безучастно смотрю на него, моргаю пару раз и возвращаюсь к рваной ране.

– Я серьезно, – настаивает он.

Недосып и недоедание наконец дают о себе знать, когда я встречаюсь с его взглядом и натянуто улыбаюсь.

– И насколько же маленьким и узким должен остаться проход в итоге?

Медсестра, осматривающая ребенка, тихо хихикает, а мужик краснеет. Я же возвращаюсь к работе.

Доктор Нараян подходит к кровати, когда я уже успела наложить несколько швов, и руководит каждым моим стежком.

Позже, сидя за компьютером, я быстро просматриваю свои записи и распоряжения, когда она появляется рядом со мной.

– Доктор Роуз, не могли бы вы пройти за мной?

Вздрогнув, я сохраняю данные и иду за ней, подавляя неприятное чувство, будто меня вызвали в кабинет директора. Ее короткий черный хвостик покачивается из стороны в сторону, когда она открывает дверь в свой кабинет и приглашает меня войти. Она не предлагает мне сесть, поэтому мы просто встаем рядом с дверью.

Доктор Нараян скрещивает руки на груди.

– Вы должны прекратить вмешиваться в роды.

Опешив, я открываю рот, и изнутри меня пронизывает знакомое едкое чувство тревоги.

– Я пыталась помочь.

– Моя работа – заботиться о пациентах. Ваша работа – помогать мне. Недопустимо, чтобы вы принимали роды без присутствия лечащего врача.

– Но она уже рожала…

– Вы, ординаторы, все как под копирку. Вам нужно научиться помнить свое место. – Ее пронзительный взгляд впивается в меня. – Где ваш старший ординатор?

– Э-э…

– Неважно. А лечащий врач? Разве он не должен быть здесь, когда у вас пациентка в активной фазе родов?

– Раскрытие увеличилось с четырех сантиметров до схваток за считаные мгновения. Медсестра позвонила ему…

– Я устала отвечать за вашу безответственность и отсутствие контроля. Вас нужно учить! А обучение ординаторов – это их прямая обязанность, не так ли?

Я поджимаю губы, стараясь сдержать раздражение. Она мой куратор в этой больнице, и я не знаю всех подковерных игр, которые сделали ее такой желчной.

Ощущение такое, будто я ребенок, которого делят между собой разводящиеся родители, каждый из которых тянет меня на свою сторону, хотя оба не правы. Мне хочется забиться в угол и мечтать о том, чтобы кто-то купил мне сладкую вату.

После этой тирады, которая, не сомневаюсь, стала для нее некой отдушиной, но при этом испортила мне остаток дня, доктор отпускает меня, а я достаю телефон и открываю наш чат «Борись или смирись».

Я: Нараян сегодня «такая Нараян», если вы понимаете, о чем я.

Алеша: То есть все как обычно?

Рейвен: Ох, сочувствую! Надеюсь, у тебя все наладится.

Джулиан: Или станет хуже, и тебе придется топить горе в учебниках.

Кай: Ставлю 100 баксов, что учеба для нее – это способ снять стресс.

Я: По крайней мере, я знала ответ, когда нас спрашивали про мазок Папаниколау[67], Джулиан.

Он тут же присылает фотографию, на которой оперирует вместе с доктором Райаном, а затем эмодзи драгоценного камня.

Джулиан: Твоя враждебность меня не трогает, Сапфир. Я сегодня удалил матку.

Я: Это бриллиант, а не сапфир.

Все остальные поздравляют его, а я рычу.

Ну разумеется, старшие врачи позволили ему ассистировать на гистерэктомии. В то время как он должен дежурить в родильном отделении! Но ведь Джулиан у нас Золотой Мальчик, ему все можно.

Я открываю другой чат.

Я: Спасибо, что уделил время, чтобы научить меня восстановлению в декабре. Я наконец-то начинаю чувствовать себя уверенно в этой теме.

Ашер: Потому что ты вагинист!

Я: Ха, ну не знаю… Еще есть над чем работать.

Ашер: Практика – ключ к совершенству, крошка.

Я усмехаюсь, откладываю телефон и принимаюсь заполнять кипу карт. Рядом со мной медсестра жалуется на то, что на этой неделе ей пришлось отработать три двенадцатичасовые смены. Я сдерживаю рвущееся наружу возмущение, ведь у меня это девятнадцатая такая смена подряд. Но стоит мне пожаловаться, как я тут же услышу в ответ: «Ты же сама это выбрала».

Вот только порой я уже не могу вспомнить почему.

Образ уверенной и всеми уважаемой меня, к чему я всегда так стремилась, сейчас кажется мне невыносимо далеким. И даже моя слабая уверенность в своих навыках тает, когда доктор Нараян назначает кесарево сечение другой пациентке и всю операцию отчитывает меня за плохую хирургическую технику. Чем больше она придирается, тем сильнее дрожат мои руки, и я не могу завязать ни одного шва с первой