Леди северного сияния - Людмила Вовченко

смотрел прямо. Без смущения. Без мальчишеской игры. Северный мужчина. Прямой. Спокойный. Опасный. Не собирающийся двадцать глав выглядывать из-за кустов. Лада почувствовала, как у неё пересохло во рту. И тут в дверь постучали. Оба повернулись. Бригта просунула голову. — Простите! Миледи, там Хельга говорит, что Йорн уронил корзину яблок, Нильс ругается, а леди Сольвей плачет в проходе возле кухни. Лада закрыла глаза. Кайран тихо сказал — Все сразу? — Да, милорд. Лада открыла глаза. — Вот теперь я точно дома. Кайран рассмеялся. А потом вдруг наклонился и коротко поцеловал её в лоб. Так быстро, что она даже не успела возмутиться. — Иди спасай яблоки, леди Ардейна. Она смотрела на него несколько секунд. Потом подняла палец. — Мы это ещё обсудим. — Жду. — Не радуйтесь. — Поздно. Лада вышла из кабинета с высоко поднятой головой. И только в коридоре поняла, что улыбается. Совсем как дура. — Миледи? — осторожно спросила Бригта. — Ни слова. — Я ничего... — Бригта. — Да, миледи. — Ни одного слова. Служанка опустила глаза. Но улыбку скрыть не смогла. У кухни действительно был маленький конец света. Йорн уронил корзину яблок. Нильс ругался с ним так вдохновенно, будто яблоки были членами его семьи. Хельга стояла посередине, держа половник как оружие. Сольвей, к удивлению Лады, действительно была там. В светлом платье. С мокрыми глазами. И с выражением лица человека, который пришёл за трагедией, но попал на складской учёт. — Что случилось? — спросила Лада. Все заговорили одновременно. — Он нёс не туда! — Я не видел порог! — Они катятся под стол! — Леди Сольвей хотела помочь! — Я только спросила... — Рамы нельзя ставить к печи! — Я ему говорил! Лада подняла руку. Тишина наступила не сразу. Но наступила. — Йорн. Мальчишка вытянулся. — Да, миледи? — Яблоки целы? — Почти. — Собрать. Повреждённые отдельно. Целые обратно. Быстро. — Да! — Нильс. — Миледи? — Не ругайтесь на мальчика так, будто он утопил корабль. Тишина стала неприятной. Нильс опустил глаза. — Простите. Лада мягче добавила — У нас уже хватает настоящих бед. Он кивнул. — Хельга. — Что? — Где Сольвей могла бы помочь, не разрушив кухню? Сольвей вскинула голову. — Я не... — Могла бы, — спокойно повторила Лада. Кухарка посмотрела на Сольвей. Потом на Ладу. Потом снова на Сольвей. — Травы. — Что травы? — спросила девушка. — Перебрать. Сухие к сухим. Почерневшие вон. Только не возле очага. Сольвей растерялась. — Я не умею. — Научитесь, — сказала Лада. — Но...— Вы хотели помочь? Пауза. Вот он. Маленький капкан. Если Сольвей скажет нет — плохо. Если да — придётся делать. Девушка посмотрела на кухню. На людей. На травы. На свои тонкие белые пальцы. Лада видела, как внутри неё борются привычка быть хрупкой и желание выглядеть доброй. Победило второе. — Хотела, — сказала Сольвей тихо. — Тогда садитесь. Мара покажет. Кухонная девушка Мара округлила глаза так, будто ей велели учить кошку молиться. — Я? — Ты. Сольвей села за стол. Очень осторожно. Словно лавка могла оскорбить её происхождение. Мара поставила перед ней пучки трав. — Вот это хорошие. Это нет. Сольвей взяла первый пучок двумя пальцами. Лада наблюдала. Хельга наблюдала. Йорн наблюдал из-под стола, куда полез за яблоком. Бригта наблюдала с таким видом, будто присутствует при редком природном явлении. Первые пять минут были ужасны. Сольвей морщилась от запаха. Путала травы. Пугалась сухих стеблей. Едва не выбросила половину хорошего. Мара терпеливо объясняла, но голос у неё дрожал. Лада подошла ближе. — Сольвей. Девушка подняла глаза. — Да? — Носом. — Что? — Смотрите не только глазами. Нюхайте. Хорошая трава пахнет ярко. Плохая — сыростью. Сольвей неуверенно поднесла пучок к лицу. Понюхала. Удивилась. — Эта хорошая. — Да.— А эта...Она взяла другой пучок. Поморщилась. — Плохая? — Верно. На лице Сольвей появилось такое выражение, будто она впервые в жизни поняла, что может отличить что-то сама, без подсказки тёти. Лада вдруг почувствовала странную, колючую жалость. Не мягкую. Не всепрощающую. Но настоящую. — Видите? — сказала она. — Ничего смертельного. Сольвей тихо ответила — Я думала, это грязная работа. Хельга хмыкнула. Лада посмотрела на неё. Кухарка замолчала. — Грязная работа, — сказала Лада, — это когда человек улыбается и портит другим жизнь. А травы — просто травы. Сольвей подняла глаза. И на мгновение между ними исчезли роли. Не было новой жены. Не было ревнивой сестры. Не было зрителей. Была молодая девушка, которая вдруг услышала что-то, чего ей раньше никто не говорил. Потом из коридора донёсся голос Эйворы — Сольвей? Девушка вздрогнула. Пучок выпал из рук. Лада медленно повернулась. Тётка стояла в дверях кухни. На лице её было мягкое удивление. Но глаза...Глаза были холоднее северной косы. — Дитя моё, — сказала Эйвора. — Что ты здесь делаешь? Сольвей сразу поднялась. — Я... я помогала. — На кухне? В голосе не было презрения. Именно поэтому оно прозвучало сильнее. Сольвей покраснела. — Лада сказала... — Я предложила, — перебила Лада. — Сольвей согласилась. Эйвора посмотрела на неё. — Как мило. — Да. Травы тоже довольны. Хельга отвернулась к печи. Плечи у неё подозрительно дёрнулись. — Сольвей, дорогая, — продолжила Эйвора. — Тебе не стоит утомляться. Ты плохо спала. — Я...Девушка посмотрела на травы. На Мару. На Ладу. И впервые не сразу пошла к тётке. Маленькая задержка. Всего несколько ударов сердца. Но Лада увидела. Эйвора тоже. — Я могу закончить этот пучок, — сказала Сольвей тихо. На кухне стало так тихо, что слышно было, как в очаге лопнула смола. Эйвора улыбнулась. — Разумеется, дитя моё. Если тебе это приятно. Слово «приятно» легло на стол, как тонкая пыль. Сольвей снова покраснела. Но села. И взяла травы. Лада не улыбнулась. Не надо было. Победы такого размера нельзя праздновать громко. Они пугаются. К маяку вышли ближе к вечеру. Кайран, Лада, Хрод и двое стражников. Дорога шла вдоль северной стены, потом спускалась по узкому каменному серпантину к старой тропе, которая тянулась над обрывом. Слева поднимались скалы, справа шумело море. Ветер здесь был сильнее, чем у замка, и пах иначе — не кухонным дымом, не двором, не конюшнями, а чистой солью, льдом и глубиной. Лада шла осторожно. Кайран не держал её за локоть постоянно. Но каждый раз, когда тропа становилась опасной, его рука оказывалась рядом. Без слов. Без вопроса. Как часть дороги. Маяк стоял на отдельной скале. Круглая башня из тёмного камня, низкий дом рядом, крыша под снегом, узкие окна, железная дверь. Над башней кружили птицы. Внизу волны били в камень так яростно, что брызги взлетали выше человеческого роста. Орн открыл не сразу. Сначала внутри долго шаркали. Потом кто-то кашлял. Потом засов отодвинулся. Старик оказался сухим, почти прозрачным, с белыми волосами до плеч и глазами, затянутыми мутной плёнкой. Но слепым он не был. Или не совсем.