Портниха-попаданка. Модный дом бывшей жены дракона - Диана Фурсова

— Безопасно, — сказал Тарвель.

— Пока только на образце, — поправила Ярина.

Он записал её слова без возражения.

С лентами для наряда Рейсы трудность оказалась другой. Первые крепления светились даже тогда, когда рукав был пристёгнут изнанкой наружу. Рейса заявила, что станок проявляет излишнее уважение к её ранним ошибкам, и предложила добавить отметку направления. Ярина изменила карту, Ивелла переставила натяжение, а Рейса сама нарисовала знак, различавший внутреннюю и внешнюю стороны.

— Подпиши его, — сказала Ярина.

— На карте?

— Ты придумала обозначение.

Рейса осторожно вывела в нижнем углу: «Р. Нолль».

Несколько мгновений она смотрела на собственное имя рядом с сеткой Вейров, будто ожидала, что кто-нибудь потребует стереть его. Ивелла взяла карту, проверила линии и поставила рядом свою отметку.

— Теперь можно передавать станку.

Узор Овейны потребовал три образца. На первом серебряные маршруты вспыхивали слишком резко и превращали плащ в яркую карту при каждой деловой фразе. На втором линии задерживали свет после того, как владелица замолкала. Третий откликался только на её голос, медленно собирал рисунок и гас через несколько ударов сердца.

Овейна проверила его разговорами о пристанях, стоимости хранения, городских воротах и погоде над рекой. Серебро становилось ярче, когда она переходила к делу, за которое отвечала, но не реагировало на обычные замечания.

— Придворные решат, что ткань различает важные темы, — сказала Рейса.

— Ткань ничего не знает о важности, — ответила Ярина. — Она сравнивает голос с первым обещанием владелицы.

Овейна коснулась рисунка.

— Каким обещанием?

— Тем, которое вы дадите при окончательной настройке.

— Какое требуется?

— Ваше. Не наше.

Овейна подумала и произнесла:

— Я не отдам речные пристани людям, для которых они существуют только на карте.

Серебряные линии соединились от воротника до подола.

— Подходит, — сказала она.

Сайрина ткань в станке не нуждалась. Её сила была в переплетении, которое гильдия считала недостаточно ровным. Ярина построила расклад так, чтобы каждая смена оттенка попадала на заранее рассчитанную часть. Светлая полоса стала центральной линией, плотные края сформировали пояс и манжеты, а тёмные участки легли на боковые клинья.

С первого раза расклад не сошёлся. Один из переходов оказался на груди и зрительно перекашивал платье. Переставить деталь было нельзя: тогда нарушалось направление нити.

— Можно отрезать полосу и вставить ровный кусок, — предложила младшая из Левров.

Сайра сразу покачала головой.

— Тогда мы снова спрячем отличие.

Ярина разложила оставшиеся детали и перенесла светлый переход на плечо, продолжив его по рукаву.

— Сделаем линию длиннее. Она будет выглядеть намеренно.

— Ткани не хватит на второй рукав, — сказала Ивелла.

— Второй останется тёмным.

— Нарочно разными? — спросила Сайра.

— Вы ткали оба участка. Почему они обязаны притворяться одинаковыми?

Сайра примерила пробный лиф и долго рассматривала в зеркале светлое плечо.

— Гильдейский скупщик вычел бы за такую полосу треть цены.

— На состязании она станет главной частью наряда.

— Я хочу сама это ему сказать.

К пятому дню мастерская перестала закрываться. Не потому, что Ярина разрешила работать без отдыха, а потому, что в ней постоянно оставался кто-то из привлечённых мастеров. Утром приходили ткачи, днём шли примерки, вечером Олина забирала детали оплаченных заказов, а ночью на столах сохли перенесённые карты и лежали закрытые тканью готовые части.

Два простых платья заказчиц были сданы в срок. Женщина из речного управления забрала серо-синий костюм со сменными манжетами и тут же заказала второй воротник после состязания. Старый поставщик получил оговорённую выплату и поставил отметку о закрытии спорного счёта. На выплату основного долга мастерской этих денег не хватало, но отдельная строка в книге впервые уменьшилась до нуля.

Рейса обвела её двойной рамкой.

— Зачем? — спросила Ивелла.

— Чтобы долг понял, что мы заметили его исчезновение.

— Долги редко смущаются от внимания.

— Зато мне приятнее.

Тарвель пришёл на очередную проверку вместе с двумя представителями Совета. Он осмотрел книги материалов, сверил образцы и не задал ни одного вопроса, не относящегося к безопасности. Когда один из представителей удивился списку участниц, Тарвель потребовал показать пункт устава, который обязывал использовать придворных демонстраторов.

Пункта не существовало.

— Главная мастерская гильдии уже представила список известных молодых дам, — сказал представитель. — На их фоне ваши участницы могут выглядеть недостаточно торжественно.

— Комиссия оценивает одежду, — ответила Ярина.

— Зрители оценивают всё.

— Тогда увидят женщин, которые знают, для чего им сшили каждый карман и шов.

Тарвель не стал поддерживать её речью. Он только указал писцу внести в протокол, что состав участниц соответствует правилам и не может служить основанием для снижения оценки.

После проверки представители уехали. Ивелла повела Рейсу заканчивать рукава, Олина забрала готовые детали, а Тарвель задержался возле стола, на котором лежал пробный образец «Памяти шва».

— Проверка окончена, — сказала Ярина.

— Я знаю.

— Тогда зачем остался?

Он не подошёл ближе. В мастерской между ними находились стол, две корзины и сложенный плащ Овейны, словно пространство само выставило границы, которые Тарвель теперь старался не нарушать.

— Я должен попросить у тебя прощения.

Ярина медленно положила мел.

Она знала, что эти слова прозвучат. После его показаний на суде, после книг, открытых записей и признания собственной ответственности они почти неизбежно должны были появиться. Однако ожидание не сделало их легче.

— За что именно?

Тарвель принял вопрос без попытки свести всё к одной ошибке.

— За то, что поверил заключению раньше, чем выслушал тебя. За то, что видел неровный шов и решил не проверять его. За три дня, в которые считал твоё молчание признанием. За предложение покинуть столицу вместо возможности защититься. За то, что перед Советом назвал тебя предательницей и лишил имени без доказательства, которое выдержало бы честную проверку.

Он говорил ровно, но каждое признание требовало от него заметного усилия. Ярина не испытывала удовлетворения. Вина, названная вслух, не возвращала Лиорене дни перед разводом, не отменяла приговор и не стирала чужую боль, всё ещё жившую в теле.

— Я прошу простить меня, — закончил Тарвель.

— Одного признания недостаточно.

— Знаю.

Ответ прозвучал сразу, и приготовленное возражение Ярине не понадобилось.

— Ты осудил меня перед Советом, — продолжила она. — Там сидели люди, которые видели почерневшую нить, слышали твоё требование и решили, что имя Лиорены Вейр можно оставить под этим приговором. Даже если