Принц ненависти - Джаггер Коул

наказать. Я напрягаюсь, застывая в ужасе, что меня «поймали», даже если Люсиль только что сказала, что это не ловушка. Но когда Оливер смотрит на меня, он просто приподнимает бровь.

И его глаза выжигают меня до самой души.

Мгновенно я вспоминаю, как его рука скользила по моей коже прошлой ночью. Как он нависал надо мной, готовый либо поцеловать, либо сожрать меня целиком.

Я вздрагиваю под его взглядом, тяжело сглатывая.

— Ты можешь свободно ходить по дому.

Я часто моргаю, сбитая с толку, потому что не может быть, чтобы я правильно расслышала.

— Что?

— Я вполне уверен, что ты слышала.

Мои брови сходятся: — Ты серьёзно? Я имею в виду, я действительно могу ходить куда угодно...

— По дому, — рычит он. — Не по территории, если только тебя не сопровождают. Мой кабинет строго запрещён, как и всё западное крыло.

— Что в западном крыле?

— Неважно. Ты туда не пойдёшь. Ясно?

Я быстро киваю.

— Абсолютно.

Он хмыкает, поворачивается, берёт кружку и наливает себе кофе. Я смотрю, как он залпом выпивает его, словно это обязанность, пункт в списке дел, который нужно вычеркнуть, а не что-то для удовольствия в начале дня.

Когда он ставит кружку, я прочищаю горло.

— Можно мне вернуть медальон?

Он поворачивается и сверлит меня взглядом. И внезапно, впервые с тех пор, как он вошёл, я замечаю синяки на его лице. Не шрам, который всегда там, или полоса блестящей кожи на шее. Это свежие, фиолетовые синяки.

— Что случилось?

— Тебя не касается.

Люсиль прочищает горло из другого конца кухни.

— Я должна взглянуть...

— Всё в порядке, Люсиль, — хмыкает он. Затем хмурится, почти про себя, и прочищает горло. — Но спасибо.

Люсиль издаёт цокающий звук, поворачивается и выходит из кухни через другую дверь. Брови Оливера остаются глубоко нахмуренными, когда он снова вонзает в меня свой ледяной голубой взгляд.

— Что ты хотела?

— Медальон?

Он хмурится.

— Тот, который ты украл у меня прошлой ночью.

Лицо Оливера темнеет ещё больше, и в его глазах вспыхивает что-то греховное и опасное. Его рука поднимается, я напрягаюсь, ожидая, что она снова сомкнётся на моём горле. Вместо этого он запускает пальцы в волосы.

— Хорошо.

Он засовывает руку в карман джинсов, достаёт медальон и скользит им по мраморной стойке в мою сторону. Я почти не верю в это.

— Только помни. У действий есть последствия, — тихо рычит он, его голос как дым от костра и виски. — Например, у нарушений правил. Имей это в виду.

Я быстро киваю, не в силах сдержать радость, глядя на медальон.

— Хорошо.

Я поднимаю глаза на него, и мгновенно, встречая его мощный взгляд, что-то обхватывает моё сердце и сжимает его.

Затем, не говоря ни слова, он разворачивается и вылетает из комнаты.

Мгновенно солнце как будто снова выходит. Воздух проясняется, я тихо выдыхаю, поворачиваясь к Люсиль, которая качает головой, возвращаясь на кухню и начиная помешивать что-то на плите.

— Я не понимаю, — тихо шепчу я.

Она рассеянно оглядывается на меня.

— Что именно, дорогая?

— Как вы работаете с ним? Вы ведь не пленница здесь.

— Нет, не пленница.

— Значит, вы можете уйти, когда захотите.

— Могу.

Я смотрю на неё: — Так зачем вы остаётесь? Как вы это терпите? Я знаю, вы сказали, что знаете его и работаете здесь вечно, но всё же. Он платит вам миллионы в неделю или что-то в этом роде?

Она смеётся.

— Он ворчун, я признаю. И иногда задира.

— Немного, да.

Она усмехается, пожимая плечом.

— Но он действительно очень хороший работодатель. И он платит очень хорошо.

— Значит, дело в деньгах?

Я имею в виду, зачем ещё кто-то будет терпеть его перепады настроения, его мрачные взгляды и его надутое поведение безумного короля?

Люсиль с сожалением смеётся, качая головой.

— Деньги — не причина, по которой я остаюсь в доме Принцов. Я знаю этого человека... — она тычет пальцем в дверной проём, где он только что скрылся —...с трёх лет, когда я пришла работать на его отца и ненадолго на его мать, до того как она ушла.

— Его мать умерла молодой?

Люсиль кивает: — Очень трагично. Тем более что, о Господи, ты думаешь, он задира? — Она качает головой. — Его отец был куда хуже. Реджинальд Принц был очень, очень жёстким человеком. Смотрел на мир через одну линзу: либо по-его, либо никак. Либо принимаешь правила, либо уходишь.

— Значит, поэтому Оливер такой мудак.

— Ему пришлось несладко. И он действительно не всегда был таким. Он был... — Она пожимает плечами. — В нём есть добро. Просто сейчас оно спрятано.

— С тех пор, как случился пожар.

Она кивает, и на её лицо находит печаль. Я извиняюще качаю головой.

— Простите. Мне не следовало поднимать эту тему.

— Нет, всё в порядке, дорогая. Иногда хорошо говорить об этом. — Она криво, печально улыбается. — После того как Ванесса — это его первая жена — ушла от него к...

Мой разум возвращается к статьям, которые я читала о нём в интернете, вспоминая упоминания о двух браках — первый закончился разводом, второй — смертью второй жены.

От руки собственного сына.

Я вздрагиваю и затем понимаю, как внезапно Люсиль оборвала фразу. Когда я поднимаю на неё взгляд, я вижу тонкую улыбку и неловкую нервозность на её лице.

— Ушла от него к...?

Она отводит взгляд.

— Как чай, дорогая?

— К кому она ушла, Люсиль?

Она сглатывает, смущённо глядя на меня.

— К твоему отцу, дорогая.

У меня падает сердце — сквозь тело, сквозь пол, сквозь саму землю.

О Боже.

И внезапно я вспоминаю сквозь туман того первого дня здесь, как мой отец рассказывал мне об этом. Что у него была интрижка с этой женщиной, Ванессой, после того как она ушла от Оливера.

Только теперь я понимаю, что мой отец, возможно, был причиной её ухода. И внезапно вся ненависть, ярость и жестокость Оливера по отношению к моему отцу обретают смысл.

Ужасающий смысл.

Моё лицо падает, бледнея, я в ужасе смотрю на Люсиль.

— Нет...

— Прости, дорогая, я не хотела ворошить...

— Это действительно правда? — тихо выдавливаю я.

Она кивает: — Ушла от него, и от Джейкоба тоже, когда мальчику было около трёх лет.

Мой желудок скручивает.

— Она бросила собственного сына, чтобы сбежать с моим отцом?

Люсиль кивает: — Так и было. Но Оливер был хорошим отцом, растил Джейкоба один. Он делал всё, что мог, и я думаю, он постоянно боролся с собой, чтобы не стать для Джейкоба таким же отцом, каким был его