Принц ненависти - Джаггер Коул

каждым шагом. К тому времени, когда я оказываюсь у приоткрытой двери музыкальной комнаты, я готов сорвать её с петель и одним лишь голосом отправить её в бездну.

Пока внезапно я не останавливаюсь и на самом деле не вслушиваюсь в то, что слышу.

Святое, блять.

Это как прохладная вода, пролитая на пламя, пока оно не гаснет и не уплывает в очищающем паре. Мгновенно бушующий зверь затихает.

Рёв в ушах стихает.

Ненависть и ярость, душащие сердце и душу, тают.

Я моргаю, ошеломлённый звуками из комнаты — до такой степени, что я уверен, что это запись. Затем я тихо открываю дверь и шагаю в темноту музыкальной комнаты.

И я просто смотрю.

В тридцати футах от меня ангел сидит, омываемый лунным светом, и извлекает из клавиш чистейшее небесное блаженство. Она сидит ко мне спиной, и неземное сияние луны и вспышки молний светятся на её бледной коже.

Она вводит меня в транс.

Она играет «Сонату для фортепиано № 14 до-диез минор» Бетховена — нелёгкое произведение. И она не просто играет его, она вдыхает в него жизнь, которую я никогда не слышал.

Я ходил на сотни выступлений лучших пианистов мира на лучших сценах мира.

Я никогда не слышал ничего подобного.

Я смотрю, как она движется в такт музыке, её тело наполнено музыкой, голова откинута назад, глаза закрыты. И прежде чем я понимаю, что делаю, как во сне, я приближаюсь. И ближе.

И ближе.

Пока не оказываюсь в шести футах позади неё, просто наблюдая за её игрой. Я не в силах отвести взгляд — не могу ничего, кроме как смотреть на это прекрасное создание, играющее эту потрясающе красивую музыку прямо передо мной.

Впервые за, кажется, сто грёбаных лет этот дом чувствуется как дом. Не как гробница. Не как мавзолей моего прошлого, моих родителей, моего сына.

Когда я медленно, тихо вдыхаю, впервые за целую вечность я чувствую, что действительно дышу.

И затем внезапно она останавливается. Песня закончена, и последние ноты висят в воздухе секунды или часы. Затем внезапно чары разбиваются, и Роза напрягается.

Она разворачивается, и когда наши глаза встречаются, её лицо бледнеет, она вскакивает на ноги.

— Я... я...!

Я хочу сказать ей, что то, что я только что услышал, — самое прекрасное, что я слышал в жизни. Я хочу сказать ей продолжать играть — никогда не останавливаться.

Но всё, что я могу, — смотреть.

На неё. На мягкие линии её челюсти, на пухлость её губ. На то, как лунный свет, проходящий сквозь окна, делает её майку и шорты полупрозрачными, открывая каждую линию, каждый изгиб, каждую впадину. Тёмно-розовые соски. Тень между бёдер.

Мои зубы скрежещут, и Роза дрожит, принимая мою похоть за ярость. На мгновение я хочу расставить всё по местам. Я хочу сбросить эту кожу, в которой нахожусь — шрамы, ярость, ненависть, не отпускающую меня из своих когтей. Я хочу всё это отбросить.

На мгновение я хочу только одного — быть тем золотым мальчиком, которым я был когда-то.

Затем тень скользит по моему лицу, и моё сердце темнеет.

Я не могу. Не с такой девушкой. Не с чем-то настолько хорошим, невинным, чистым — не тронутым яростью, ненавистью и потерями, как я.

Поэтому вместо этого тьма вокруг меня только сгущается. Я заставляю себя хмуриться, быть тем злым зверем, каким она меня видит.

Я не могу быть кем-то другим.

— Я... мне так жаль, — выпаливает она приглушённым, испуганным голосом. — Я уйду...

— Подожди.

Она дрожит, когда слово срывается с моих губ. Она начинает поворачиваться, будто собирается убежать, но зверь во мне ревёт голодно, когда моя рука смыкается вокруг тёплой, гладкой кожи её предплечья, крепко сжимая.

— Ты никуда не уйдёшь, — густо рычу я, качая головой, вонзая глаза в её. — Садись.

— Мистер Принц...

— Оливер, — тихо бормочу я. — И я хочу, чтобы ты села и играла.

Она сглатывает, часто моргая. Её зубы скользят по нижней губе так, что мне хочется вонзить свои зубы в эту мягкую плоть и кусать, пока я не оставлю на ней свой след.

Роза тянется за шёлковым халатом, накинутым на банкетку, но я добираюсь до него первым, хватаю и отбрасываю назад.

Её глаза расширяются, руки защитно скрещиваются на груди, жар ползёт по щекам, когда она смотрит на меня с открытым ртом.

— Я... мне не следует здесь быть.

— Никто не говорил, что тебе нельзя здесь быть.

— Мне кажется, что не следует.

— Почему?

Она смотрит вниз, её грудь быстро вздымается и опускается.

— Я спрошу снова, Роза. Почему ты думаешь, что тебе не следует здесь быть?

— По тому, как вы на меня смотрите, — шепчет она, всё ещё глядя в пол.

Мне требуется вся сила воли, чтобы не схватить её за подбородок и не поднять эти невинные глаза к моим.

— И как именно я на тебя смотрю?

Я вижу, как её лицо заливается жаром. Она делает глубокий вдох и медленно поднимает голову, чтобы взглянуть на меня.

— Как никто другой никогда не смотрел.

— Значит, остальной мир — грёбаные идиоты.

Она глубоко краснеет. И снова её нижняя губа скользит между зубами.

Ей действительно нужно перестать это делать, иначе я сорвусь.

— Садись, — хрипло бормочу я. — Играй.

Я хмурюсь и прочищаю горло.

— Я имею в виду, пожалуйста, садись и играй, — хмыкаю я.

Роза сглатывает, её щёки горят, когда мои глаза встречаются с её. Затем она медленно кивает, поворачиваясь и снова садясь к клавишам. Я сдерживаю стон, понимая, что в этом положении лунный свет, проникающий в комнату, снова делает её пижамные шорты полупрозрачными.

Она могла бы быть одета лишь в туман.

Я стискиваю зубы, впитывая вид гладкой спины, изгиба бёдер, кружевных белых стрингов между её упругих ягодиц, когда она садится на банкетку передо мной.

— Что мне играть?

Я позволяю вопросу повиснуть в воздухе.

— Удиви меня.

Роза медленно кивает, и я представляю, как шестерёнки вращаются в её голове. Её брови хмурятся так греховно очаровательно, губы сжаты, прежде чем она медленно выдыхает.

Её руки протягиваются, тонкие запястья на позиции, натренированные пальцы замирают в готовности.

И затем она начинает играть.

Первые ноты звенят, как разбитое стекло, из-под её пальцев — как лёд, разбивающийся на замёрзшем пруду. Мне требуется секунда, но я быстро узнаю жуткий, разбитый звук «Гносиенны № 1» Эрика Сати. Тоже невероятно сложное произведение для хорошего исполнения.

И Роза играет его далеко за пределами «хорошо».

Я моргаю, в изумлении глядя, как её пальцы танцуют по