Принц ненависти - Джаггер Коул

— Это настоящий Страдивари.

— Конечно, дорогая. Только лучшее для семьи Принцов. Давай! Попробуй!

Я поворачиваюсь, внезапно вновь благоговея перед самой комнатой, будто стою в Ватикане, королевском дворце или другом священном месте.

Медленно, дрожа, мои руки протягиваются, зависая над крышкой клавиатуры, прежде чем я быстро отдёргиваю их.

— Нет. Я не могу играть на этом.

— Конечно, можешь.

— Нет. Оно должно стоить миллионы долларов.

— Ну, оно ничего не стоит, собирая пыль в этой старой душной комнате, — пожимает она плечами. — Ты не обязана играть сейчас, но ты знаешь, где его найти. И, насколько я понимаю, это всё твоё, пока ты здесь.

Глава 17

Дождь ритмично стучит по окнам. Снаружи чернильная тьма ночи периодически разрывается вспышками молний вдалеке, за которыми следует низкий гул грома.

Но я думаю, что разбудил меня не шторм. На самом деле я знаю, что не он.

Я вздрагиваю, обхватывая себя руками, и сажусь на кровати. Я сглатываю, глядя на дождь, стучащий по стеклу.

Нет, шторм, который разбудил меня, — внутри моей головы. Вихрь тёмных мыслей и ещё более тёмных желаний, которые приходят от одного нахождения в этом доме.

Рядом с ним.

Прошло три дня с тех пор, как мне дали «свободу» свободно ходить по дому. Но эта свобода не сильно помогла мне перестать чувствовать себя пленницей, которой я и остаюсь. На самом деле, я думаю, что страшнее иметь так много свободы.

Потому что когда я в своей комнате, я хотя бы чувствую себя запертой и в безопасности.

От него.

Здесь только я. И даже если он откроет дверь по своему желанию, я хотя бы буду знать, что это произойдёт. Когда я брожу по дому, я понятия не имею, за каким углом он может внезапно нависнуть надо мной.

Это случалось дюжину раз за последние три дня. И каждый раз, когда я вхожу в комнату и нахожу его уже там, или сворачиваю за угол, почти врезаясь в его грудь, моё сердце подпрыгивает к горлу, а чувственное, электризующее покалывание скользит по моей коже.

А сны? Они становятся только темнее и интенсивнее.

Я провела двадцать лет почти исключительно в женском обществе. За последние два месяца, посещая шикарные рестораны, роскошные вечеринки и светские мероприятия с отцом, там, конечно, были мужчины. Обаятельные и красивые мужчины.

Но это было по-другому. Даже тогда все, кого мы встречали, прекрасно знали, что я с отцом. И, честно говоря, большинство смотрели на меня как на урода. Все улыбались мне той улыбкой, которая говорила, что мне здесь не место.

Я была экспонатом. Забавной маленькой деревенщиной, которая не совсем умела носить дорогие наряды. Которая не умела ходить на каблуках. Которой никто не сказал, что выбирать песню из Диснея на рингтон, который она забыла выключить за ужином, — по-детски.

Затем я приехала сюда. И внезапно появилась ещё одна новая динамика, которую я никогда не чувствовала раньше.

Дело не только в том, что я в компании тёмно-привлекательного мужчины. Я не настолько поверхностна. Просто нахождение рядом с привлекательностью не превращает меня внезапно в какую-то нелепую школьницу, неспособную себя контролировать.

Это нечто большее. Я просто не знаю, что это за большее, которое заставляет меня покалывать — даже сквозь страх, который он во мне вызывает — всякий раз, когда я рядом с ним. Чувство, от которого мой пульс бьётся сильнее, а бёдра сжимаются.

Тревожно, я начала задаваться вопросом, не в динамике власти ли дело. В том, что он не просто смертельно красивый мужчина, а смертельно красивый мужчина, который буквально держит меня запертой в своём доме.

Каждый раз, когда я вхожу в комнату и оказываюсь с ним наедине, или сворачиваю за угол и нахожу его нависающим надо мной в тёмном коридоре, возникает это острое чувство.

То, которое... делает вещи... со мной.

Чувство, которое волнует меня, ужасно, но также заставляет задуматься. Что-то не так со мной? Это Стокгольмский синдром?

Хватит.

Я выдыхаю, проводя руками по волосам, убирая их с лица.

Снаружи, возможно, шторм, но внутри дома теплее, чем обычно, будто кто-то включил отопление. Я выскальзываю из-под одеяла, тяжёлые спортивные штаны и футболка, в которых я спала, липнут к телу от жары в комнате. Я снимаю их в гардеробной и надеваю свободные кружевные шорты и майку, которые нахожу в одном из ящиков.

Я не знаю точно, Люсиль ли выбрала весь этот гардероб для меня. Но если она, для женщины, которая каждый день носит одну и ту же чёрно-белую униформу, у неё отличный вкус.

Одевшись полегче, я хожу по комнате, пытаясь утихомирить тёмные, кружащиеся, затяжные сны в голове. Внезапно я хмурюсь.

Если мне действительно разрешено бродить по всему особняку, есть место, где я точно предпочла бы быть сейчас, чем ходить по этой комнате.

Осторожно я подхожу к двери, поворачиваю ручку и высовываю голову. Всё ещё кажется, что даже мысль о том, чтобы выйти из этой комнаты, табу.

Я достаю из шкафа шёлковый халат и надеваю его, прежде чем выйти в коридор. Как всегда, я почти ожидаю, что он будет там, рыча на меня, вонзая глаза из темноты коридора, чтобы заставить меня вернуться.

Но, конечно, его нет. Час ночи. Он почти наверняка в постели, верно?

И всё же, когда я крадусь по коридорам дома, я делаю небольшой крюк к его кабинету, который почти всегда закрыт и заперт. Я сглатываю, проводя зубами по губам. Но когда я прохожу мимо и смотрю вниз, я вижу, что из-под двери не пробивается свет.

Почему-то это немного успокаивает меня.

Когда я вхожу в потрясающую, минималистическую музыкальную комнату и вижу пианино в центре, я чувствую пульсацию чего-то тоскливого и ноющего в груди.

Я была здесь дважды с тех пор, как Люсиль показала мне её на днях.

Я всё ещё не играла.

Три дня назад я села на банкетку и улыбнулась Люсиль, когда она уходила, сказав, что пианино моё. Но я не могла заставить себя сделать это. Как, чёрт возьми, я могу думать о том, чтобы прикоснуться к пианино, которое стоит, вероятно, четыре, блять, миллиона долларов?

Я хочу — я имею в виду, я мечтаю сыграть снова. Потому что я не играла месяцами. Хотя я рассказывала отцу о своей любви к музыке, и хотя он обещал купить мне пианино, как только мы устроимся в новом доме,