Принц ненависти - Джаггер Коул

Единственный раз, когда я касалась пианино после монастыря, был на коктейльной вечеринке, на которую он привёл меня в чей-то таунхаус. Я оказалась одна в гостиной и начала играть, прежде чем хозяин быстро подошёл и с уничтожающим взглядом сказал, что это антиквариат, и закрыл крышку.

Я умираю от желания выпустить то, что внутри меня, что выходит, когда я позволяю пальцам танцевать по чёрно-белым клавишам. И последние две ночи я приходила в эту комнату с полным намерением сделать это.

Оба раза я струсила.

Но сегодня, стоя у входа в тихую, неподвижную комнату и глядя на инструмент в центре, я сжимаю губы.

Мне это нужно.

Эта комната никогда не упоминалась как запретная. И вдобавок она находится на противоположном конце дома от западного крыла, где живёт Оливер. И Люсиль упомянула, что комната практически звуконепроницаема.

Узнает ли он?

Медленно я начинаю ухмыляться, когда искушение берёт верх. Предвкушение проникает в меня, когда я пересекаю комнату и останавливаюсь перед пианино. Сквозь шторм и дождь снаружи немного лунного света проникает сквозь огромные окна, заливая комнату неземным белым светом и редкими вспышками приглушённых молний.

Моя кожа покалывает, когда я провожу пальцами по крышке клавиатуры. Боже, оно прекрасно. Изысканная работа, с великолепными инкрустациями по идеально отполированному дереву.

Странное, почти чувственное ощущение от близости к чему-то настолько красивому электризует мою кожу и сжимает нутро. Запретное чувство от нахождения здесь — «серая зона», как сказала Люсиль — усиливает ощущение и посылает сквозь меня что-то запретное.

Я снимаю халат с длинными рукавами и берусь за крышку кончиками пальцев. Я поднимаю её, открывая восемьдесят восемь чёрно-белых клавиш. Я делаю дрожащий вдох и опускаю палец на среднюю «до», мягко нажимая.

Я закрываю глаза, медленно выдыхая и вздрагивая. Снова почти чувственное ощущение охватывает меня, заставляя нутро пульсировать, а соски напрягаться под кружевной майкой, когда нота звенит чисто и ясно.

Боже мой, это прекрасно.

Неужели прошли «годы» с последней настройки? Возможно. Профессионально звукоизолированные комнаты, как эта, имеют свойство сохранять климат. Особенно если дверь была закрыта, и никто не входил годами, как упомянула Люсиль.

Я вздрагиваю, поднимая мизинец на квинту вверх от среднего «до», легко касаясь «соль» над ней. Снова звук — чистый мёд. Я нажимаю две ноты вместе, и тон хрустальный, чистый и идеально настроенный.

Мой пульс стучит в ушах, когда я подношу обе руки к клавишам. И прежде чем я осознаю, звук начинает литься из-под моих пальцев.

Это как дышать впервые за месяцы.

Впервые за месяцы я играю, и чувствую, что снова живу. Я даже не выбираю сознательно, что играть, оно просто начинает течь из-под пальцев — «Соната для фортепиано № 14 до-диез минор» Бетховена. Но это чувствуется так невероятно идеально в этот момент.

Для родословной пианино, на котором я играю. Для разрушающегося, но прекрасного старого дома, в котором я заперта. Для сломленного, злого и красивого мужчины, который преследует меня во сне и крадётся за мной тенью днём.

Мелодия тает из моего сердца и течёт сквозь конечности и кончики пальцев, разливаясь по клавиатуре. Мои глаза плотно закрыты, я чувствую, как двигаюсь в такт музыке — покачиваясь, танцуя, утопая в ней. Отдаваясь полностью звуку, пока последние дразнящие ноты не падают с пальцев и комната не затихает.

Время останавливается. Я позволяю затихающим нотам висеть в пространстве. Мои глаза остаются плотно закрытыми, будто их открытие разрушит этот идеальный момент. Моя грудь вздымается и опускается, соски напряжены и покалывают от соприкосновения с тканью. Чувственный жар разливается в моём нутре, пронизывая меня, пока я дрожу почти в физическом экстазе.

Идеально. Это идеа...

Я напрягаюсь, и волосы на затылке встают дыбом.

Я не одна.

Я разворачиваюсь и кричу. Или пытаюсь. Но звук застревает в горле — запертый, пойманный моим сердцем, пытающимся вырваться тем же путём.

Я вскакиваю на ноги, задыхаясь, когда мои глаза встречаются с массивным, дикоглазым силуэтом, нависающим позади, высасывающим саму душу из комнаты.

Оливер шагает в луч лунного света, как раз когда молния озаряет его окаменевшее, точеное лицо и тонкий шрам на нём, и я превращаюсь в желе.

— Я... я...!

Он пересекает пространство между нами за секунду. Я делаю жалкую попытку убежать, но я зажата между пианино и банкеткой.

Оливер останавливается прямо передо мной, превращая меня в пепел свирепым, огненным блеском в глазах, когда они опасно скользят по мне. Я вздрагиваю, когда его точеная челюсть скрежещет. Когда его глаза бесстыдно скользят по каждой части меня.

Его глаза становятся чёрными.

— Я... мне так жаль, — выпаливаю я, голос дрожит. — Я уйду...

— Подожди.

Я вздрагиваю, сердце снова подпрыгивает к горлу. Кожа покалывает.

Пульс бешено бьётся.

— Я...

Прежде чем я успеваю повернуться, или побежать, или сделать что-либо вообще, его рука поднимается, мощная, жилистая и сжимает мою — не настолько сильно, чтобы было больно, но достаточно сильно, чтобы было ясно: теперь не убежать.

Медленно я поворачиваюсь к нему, глаза широко раскрыты, кожа гудит от электричества, а его взгляд выжигает меня до самой души.

— Ты никуда не идёшь.

Глава 18

Сначала я думаю, что мне это снится.

Я просыпаюсь в темноте под низкий гул грома вдалеке, дождь стучит в окна спальни.

Но затем я напрягаюсь, брови хмурятся, я напрягаю слух — что? И затем я слышу это и понимаю, что только что разбудило меня.

Это не сон.

Моя челюсть сжимается. Её не должно быть там.

Я вылезаю из кровати, натягиваю спортивные штаны и футболку, рывком открываю дверь и вылетаю в темноту коридора. Здесь ещё громче. Не громко; на самом деле я едва слышу игру на пианино на другом конце дома.

Но на нём играют, и звук пронзает мою душу.

Ярость взрывается в груди. У неё нет права. На самом деле, ни у кого нет права. В эту комнату не входили годами.

Никто не должен играть на пианино Джейкоба.

И я не позволю — я не позволю — моей грёбаной заложнице бродить туда среди ночи и лабала какую-то хренову «Мурку» или что там еще за херня.

Когда я с яростью несусь по дому, я чувствую, как стены клетки рушатся — дикарь внутри меня разрывает себе путь к поверхности так же яростно, как и шторм снаружи.

Я крадусь по коридорам, как монстр, тьма в моём сердце становится темнее и злее с