Измена. Финальный аккорд - Мари Соль

Усмехаюсь:

— Только не говори, что ты спрятался в тубзике, чтобы застать весь процесс, так сказать?

— Фу! — морщится Витька, — Ты за кого меня держишь? Я ж не из этих! Ну, как их там… Вот! Я просто однажды лежал и смотрел ей на спину. А там, чёрт возьми, столько родинок. И даже не родинок, этих, ну как их зовут? Бородавок, наверное! А на одной из них волос такой, настоящий и жёсткий. Я дёрнул, а она как проснётся и как заорёт. В общем, снился мне долго потом этот волос. Бррр! — дёргает он плечами, как будто прямо сейчас его видит.

Я хмыкаю:

— В целом, неплохо. Но тоже не факт.

Вспоминаю Белкину спину и попку. Кожица белая и родинки редкие. Как-то однажды заметил одну на её ягодице. Сказал! Обещала провериться у дерматолога. Кстати, стоит спросить, не забыла ли…

Мы сидим ещё где-то полчасика. Витька в стельку. А я ничего, бодрячком!

— Ну, ладно, — треплю друга за спину.

— Ты это, давай, привези мне магнит! — напутствует он, — Сделай там всех, Мастроянни!

— Мастроянни актёром был, — напоминаю Витьку.

Он машет рукой:

— Один хрен, элита!

На улице свежо и немножечко сыро. Зима отступает. Но это ещё не конец. Интересно, как будет в Дубае? Там ведь круглый год лето, пески. Да, наверное, всё-таки, Белку возьму. Не хочу один ехать. Конечно, я не один, я с командой. Со своим скрипачом, дирижёром своим. С концертмейстером, даже с гримёром. В общем, почти как звезда!

На днях меня снимут для сайта и для газеты. Теперь я — гордость нашего города. Да что там города. Гордость страны! Как в старые добрые «предпандемийные годы». Мэр города выделил нашей команде бюджет на поездку. И с той стороны перепало. Так что своих много тратить не буду. Вот только Белке билеты куплю…

Мама встречает с порога. Мясные запахи вьются вокруг меня, зазывая на кухню. Я понимаю, что ел слишком мало. А выпил достаточно! Мать, тут же унюхав пары, укоряет меня:

— Артюшенька, пил?

— Ну, мы же с Витьком посидели немного, — разуваюсь.

— А мы уже ждём тебя с ужином, — вдохновляется мама.

— Мы? — замираю с одним наполовину снятым ботинкам. Второй падает на бок.

Неужели, Ульянка вернулась? Захотела со мною в Дубай? Передумала! Может быть, Тисман ей что-то сказал, или сделал, и чаша весов перевесила?

Тут из-за угла, за которым находится кухня, выходит смущённая Бэла. На ней тёмно-синее платье. Я, кажется, видел его.

— Бел…, - собираюсь назвать её Белкой, но при маме стесняюсь, — Бэл, что ты делаешь здесь?

Она улыбается, заправляет за ушки свои ровные волосы:

— Это Ида Карловна меня пригласила. Я помогала ей ужин готовить.

— Бэла чудесно готовит. Она молодец! — распинается мама.

И чего меня так раздражают её поощрения? Вот Ульяну она не любила. И это во мне вызывало протест. Мальчишеский, глупый протест! И хотелось быть с Улей. А с Белкой, при маме… Есть в этом какое-то противоречие. Странное чувство, что всё это как-то неправильно, криво, как будто навязано кем-то. Не я выбирал! За меня.

— Ну, что? За стол? — поторапливает мама.

— Да, — говорю, — Сейчас руки помою!

На столе всевозможные яства. Вино. Разносолы. Даже бутерброды с маслом и красной икрой.

— Ну, вы, девчонки, расстарались, конечно, — смеюсь я, садясь на тот стул, где обычно сижу.

А тот, где обычно сидела Ульяна, уже занят Бэлой. И мне почему-то от этого так неуютно и тиско. И хочется встать и уйти!

Я открываю вино, разливаю его по бокалам. Мама сегодня в ударе. Всё говорит и говорит. Сперва об отце. О том, как бы он мною гордился. Не уверен, признаться! Он никогда не хвалил, просто кивал в знак одобрения. Со мной он был сдержан. А я так нуждался в его похвале…

Белка краснеет. Ещё бы! Первый раз мы вот так, у меня.

— Мам, ну хватит меня нахваливать, как будто я лошадь!

— Ну, почему лошадь, милый? — тянется мама ко мне через стол.

Я беру её руку, сжимаю.

— Ну, почему я не могу похвалить своего сына? Порадоваться за него, наконец? Вот видишь, ты смог! Ты добился. И это — начало большого пути.

А мне это видится так, что я где-то в середине. Начало было там, с Улей. С ней же я пережил свои взлёты, падения. А теперь по прямой, сам не зная, куда эта линия выведет…

— А я была уверена, что так и будет, вот только сглазить боялась, — тихо делится Белка.

Я усмехаюсь:

— Ну не сглазила ведь?

— Потому, что молчала, — смотрит она на меня, — Счастье любит тишину.

— Поддержу! Очень верная фраза, — мать опять поднимает бокал.

— Мамуль, а может, тебе уже хватит? — считаю в уме, сколько выпила мама. Она же обычно не пьёт. Так, пригубит немного. А тут, осушила до дна! И уже не впервые.

— Артур, ты какой-то совсем не весёлый? — пытается Бэла отвлечь.

Коротко хмыкаю:

— Сам не пойму.

— А вот я понимаю! — тут же находится мама, — Как говорил Фридрих Ницше: «После опьянения победой возникает всегда чувство великой потери». А это победа, сынок!

Я киваю и пью. Ницше, пожалуй, был прав. Вот только чувство потери касается вовсе не музыки.

Когда завершается ужин, то я выхожу на балкон покурить. Белка помогает маме на кухне. Но та отправляет её, «посмотреть», как там я.

Она, кутаясь в куртку, становится рядом со мной. Кладёт на плечо невесомую руку:

— Ты как?

Пожимаю плечами, отчего её рука соскальзывает:

— Нормально. Устал.

— Ну, тогда я домой? — произносит она.

Я хмурюсь, едва не сболтнув: «Ну, естественно». Неужели, она думала, что я предложу ей остаться здесь на ночь? И спать на постели вдвоём, где мы спали с Ульяной. Только с Ульяной и больше ни с кем!

И теперь, Боже мой, только в этот конкретный момент, понимаю… Я никогда не смогу привести сюда Бэлу. И никого не смогу. Эта кровать, наше любовное ложе, оно как оставшийся памятник нашей любви.

— Да, бельчонок, езжай. Я тебе такси вызову. Я бы отвёз, просто выпил.

— Не волнуйся, любимый, я справлюсь, — она прижимается тёплой щекой к моей правой руке, — Поцелуй меня только сейчас, а то я при маме стесняюсь.

«Мама?», — опасливо думаю я. Она называет её просто «мама». Уже?

Подавляю в себе эту глупую ревность. Ведь у Белки нет мамы! Да как я могу?