Академия «Чёрный тюльпан» - Елизавета Мальчикова

но никто из них не смог сказать длинных речей. Я открыла зонт, смахивая слёзы, но Лиля была безутешна: она рыдала, конвульсивно дёргая плечами, лишь изредка бросая на гроб отца землю и шепча что — то невнятное. Когда гроб начали опускать, сестра неожиданно упала на колени, её пальцы погрузились в сырую землю. Губа задрожала, и слёзы на её щеках хлынули новым потоком. Она попыталась их смахнуть, но лишь оставила коричневые разводы на веснушчатом лице.

— О, милая. — Я опустилась рядом с Лилей и платком стёрла грязь с её лица. Взяла сестру за плечи и помогла ей встать, очистила её юбку — карандаш, и обняла.

— Он проснётся, а там темнота… А нас рядом нет, как он в темноте и без нас, Лиз? — Плакать Лиля не перестала, но теперь делала это беззвучно, превратившись снова в маленькую девочку, которую вечно опекал папа.

«Надзиратели» — так она нас называла, и дурацкое воспоминание всплывает в памяти:

Кнопка на глянцевой коже щёлкает, но дневник не открывается, как бы я не старалась, мягко кладу его рядом с сестрой.

— Может быть, ты когда-нибудь расскажешь мне…

— Ты всегда так! — Лиля хватает дневник и кидает его обратно в шкаф.

— Как, Лиля?

— Пытаешься быть, как отец! Хочешь быть мне надзирателем, а я просто твоя сестра!

Я разглядываю свои пальцы, и единственное, что могу выдавить из себя горькое: — Я переживаю…

— Я переживаю, я переживаю, — дразнит меня Лиля, натягивает первую попавшуюся одежду и резко открывает дверь.

— Пожалуйста, Лиля. — Я встаю и медленно приближаюсь к сестре, но та лишь громко хлопает дверью, прямо перед моим носом…

— Папа, папа… Прости её. — Подумала я, качая головой и мои глаза стали сухими, только рука отчаянно теребила платок.

— Гиена, уйми свои пальцы, иначе заляпаешь мне брюки. — Послышался такой знакомый баритон у самого уха.

Пальцы медленно разжались и застыли, глаза опустились на руки сестры — я не заметила, как вложила ей в ладонь свой платок.

Повернулась на звук, но рядом никого не было, только внезапно пустующее пространство.

Оглянувшись, я лихорадочно рыскала глазами по толпе, но так и не заметила любимых карих глаз.

Переминаясь с ноги на ногу, я прижалась к сестре плотнее, гладя её по рыжим волосам. Взгляд зацепился за иссиня — фиолетовый цветок, брошенный на гроб отца, а после и сильную мужскую руку с татуировкой в форме морды медведя.

Тело окаменело не в силах пошевелиться, но глаза всё видели: загрубевшие за десять лет руки, методично натягивали чёрные перчатки; идеально отглаженный чёрный костюм; черты лица стали мужественнее; на щеке появился шрам. Только глаза остались всё те же.

Губы дрогнули, но слова застряли в горле, потому что на кладбище опустилась странная тишина, осязаемая, звеняще — живая, воздух замерцал, пространство стало эфемерным, почти плотным.

Время остановилось, часы сестры у меня запястье перестали тикать, холодные мелкие капли дождя застыли лишь на одно мгновение, и этой секунды ему хватило, чтобы передать мне мысленное послание: я люблю тебя.

Не смотря на обиду, которая хранилась во мне годами, в голове промелькнуло тёплое: — Нет, не уходи… — Рука дёрнулась, желая вновь коснуться его лица, но я резко остановила этот порыв, лишь крепче сжимая рукоять зонта.

Исполинская фигура в чёрном костюме растворилась в воздухе, оставив после себя тонкие, едва различимые золотые нити.